Узнайте о нашем производстве

09.11.2016
(0)

850 слов. Колонка Ольги Батлер. Город аистов (часть 2)

Дорогие друзья!

Мы публикуем вторую часть воспоминаний писательницы Ольги Батлер о своей семье. Начало см. в публикации от 31 октября 2016г.

Семья деда жила в Ченцово, неподалеку от Можайска. Его отец считался уважаемым человеком – он управлял фабрикой и был церковным старостой. Но дома был деспотом. Из всей семьи только мой дед Георгий осмеливался заступаться за мать. Впервые дедушка приехал в Москву в 11 лет, учиться на портного. Он стал замечательным мастером по пошиву мужской одежды. Профессия не раз помогала ему и даже спасла его жизнь во втором плену, а потом в Нижнем Тагиле, куда его сослали на рудники как бывшего военнопленного. Жена директора нижнетагильского завода, узнав о том, что до войны дед работал в ателье МИДа и шил пальто и костюмы самому Молотову, с недоверчивой насмешкой поинтересовалась: «Небось, пуговицы пришивали?». На что дед смиренно отвечал: конечно, и пуговицы пришивал, как же без них. 

На Урале он сошелся с одной женщиной, матерью восьмерых детей, у неё мужа на фронте убили. Бабушка поехала навестить его. Добрые люди её уже обо всем предупредили, но скандал при встрече она устраивать не стала. Просто подкараулила деда, когда он шел на работу, поклонилась ему в ноги: «Возвращайся домой, Георгий Николаевич, мы с дочкой тебя дожидаемся», – и уехала обратно в Москву.

В этой истории главными героями мне кажутся не дед и не его уральская сожительница. Они были несчастными песчинками в хаосе, устроенном войной. Осуждать их не получается. А вот бабка не выходит из головы. Необразованная женщина, с сильным властным характером – и сколько достоинства проявила, не стала устраивать склоку. Я пытаюсь представить, какое у неё было лицо, когда она ехала на поезде обратно. Все годы дедушкиного плена и ссылки она молилась за него как за живого, хотя он считался без вести пропавшим. Любил ли он ее?

Дед был видным, статным мужчиной, и при этом – малограмотным и застенчивым. Как-то на даче мы шли с ним по проселочной дороге к остановке автобуса. Путь был долгий, дедушка разговорился с каким-то незнакомцем. Стали вспоминать войну. Дед сказал, что побывал в плену. Узнав это, дядька сразу закричал, что дед мой должен был застрелиться, а не попадать в плен. Дедушка виновато оправдывался – мол, стрелять-то было нечем, ружья даже не было, но наш попутчик все размахивал руками и кричал до тех пор, пока я, маленькая, не расплакалась.

Дед Георгий продолжал портняжничать и в старости. Как сейчас вижу его за работой: сидит по-турецки на столе в маленькой комнате, в руках – кусок добротного серого драпа, на голове – выпорхнувшая из клетки канарейка, и он поёт вместе с нею «Славное море, священный Байкал» или «Соловья-пташечку». На столе рядом с огромными ножницами лежат обрезки ткани, остренькие сухие обмылки (он их использовал вместо мела), в углу наготове старенькая машинка «Зингер». Заказчиков деда – известных артистов и крупных чиновников – я почти не видела, с ними встречался его бойкий закройщик.

Бабушка регулярно водила меня в церковь. Священник в парчовом облачении, его рука с серебряной ложкой, сладкий вкус причастия – эти воспоминания среди самых первых. Еще помню, как сидела вместе с другими детьми на ступеньке амвона и одна девочка сердито толкала меня, потому что я то и дело задевала ее своей косой.

Следуя бабушкиному воспитанию, мама отказалась вступать в комсомол и, будучи беспартийной, не смогла подать документы в МГИМО, хотя была отличницей, знала два языка и мечтала о дипломатическом образовании. И сестра моя потом оказалась единственной студенткой на своем курсе, не состоявшей в рядах ВЛКСМ. При этом никакой антисоветчины в нашей семье никогда слышно не было.

Вот такой принципиальный народ в моей семье подобрался: каждый в свое верил, но на карьеру и материальные блага эту веру не обменивал... Но особенно странным мне кажется, что мой отец при таком страстном коммунисте-дедушке не пожелал стать членом партии. Не хотел провозглашать то, во что, наверное, давно не верил? Спросить бы его сейчас.

А сам он в последние годы всякий телефонный разговор со мной начинал с вопроса про еду – не голодаем ли. 90-е были эпохой пустых холодильников.Меня мягкая отцовская заботливость раздражала. И только годы спустя, научившись отличать важное от пустого, я почувствовала раскаяние и благодарность.

Какое счастье, что были в моем детстве два этих человека, папа и дедушка Георгий. Страшная война искалечила обоих физически, но не морально. Они избегали разговоров о ней, да я и не расспрашивала. Пока был жив дедушка, я еще не созрела для расспросов, а папиной скорой смерти я не ожидала. Он носил в себе с десяток немецких осколков, да ведь не жаловался, только анальгин без конца принимал... 

Отец немного разговорился под старость. Но и тогда не хотел никого расстраивать, выискивал смешные воспоминания. Во время боев на Украине его группа разведки вошла в оставленный немцами хутор, и хозяин дома – вот сюрприз!– сразу позвал военных к столу. Пока они поедали угощение, хуторянин играл на скрипке, а остальная семья развлекала гостей песнями. Кто-то из солдат спросил, почему столько пирогов на столе надкушено. «Так немцы тут до вас только что сидели», – объяснил хозяин. 

В госпитале, где папа лежал после ранения, было полно раненных мальчишек-солдат с ампутированными ногами и руками. Его ногу в последний момент решили сохранить. Выздоравливая, мальчишки играли в футбол. Это могло бы стать сильным кадром какого-нибудь кинофильма о войне: юные калеки на костылях весело гоняют мяч во дворе госпиталя. А может быть, такой фильм снят уже. 

Самая страшная среди известных мне отцовских картинок – про то, как он стоял над телом немецкого офицера. Немец выглядел холеным, будто в театр собрался. Отец рассматривал его чистую отглаженную форму, золотое пенсне, отполированные ногти, замшевую перчатку на руке и думал: «По сравнению с ним я такой грязный, оборванный. И я убил его». 

Дедушкины воспоминания я знаю в пересказах мамы и бабушки. Если я их не запишу, они исчезнут навсегда...

Во время своего второго плена дед насмотрелся на предателей. Его удивляли молодые, так быстро отвернувшиеся от родного государства, которое дало им и образование, и огромные возможности. Из-за голода некоторые пленные теряли человеческий облик. Люди щипали траву. На глазах у дедушки один пленный пытался вытащить уже разжёванный хлеб изо рта у другого, которому повезло поймать брошенную сердобольной женщиной краюшку. 

В концлагере похлебку разливали охранники с Западной Украины. Они развлекались тем, что, наполнив миски некоторым пленным, отказывались кормить оставшуюся очередь. На шум прибегали немцы, и охранники жаловались, что это русские требуют добавки. Немцы без лишних слов расправлялись с нарушителями порядка... В том концлагере дед заболел тифом. Он был так плох, что его приняли за мертвеца и бросили в кучу тел возле крематория. Он всю ночь полз обратно в свой барак, хотя там было всего несколько десятков метров. Когда пленных освободили, дедушка при росте 180 весил 45 килограммов. 

Он умер через двадцать четыре года после той долгой войны, на которую ушел сорокавосьмилетним добровольцем, и с которой вернулся «изменником родины». Бабушка закрыла покойнику глаза пятаками, подвязала подбородок, завесила все зеркала в доме – и только потом присела поплакать...

Возможно, именно потому, что папа и дед выжили в свое время в том страшном месиве из крови, грязи и трупов, им были особенно дороги подаренные годы мирной жизни: и семейный покой, и мягкий свет абажура, и белобрысая девочка с капризным лицом, которую можно было носить на плече и для которой можно было сочинять бесконечные сказки. 

Оба проводили со мной больше времени, чем наши женщины. С отцом мы отправлялись в «экспедиции». Исследуя чужие дворы, напевали новую тогда песню «А я иду, шагаю по Москве». Я крепко держала папу за палец и знала, что в его кармане лежит пакет с нашей провизией – бутербродами и яблоком. А дед часто катал меня на санках. Я из озорства вываливалась в сугроб, дожидалась там, пока он сделает круг по двору с пустыми санками, и запрыгивала обратно. Меня веселило, что я его так перехитрила. Он не отнимал у меня эту радость – притворялся одураченным. Своего сына я назвала в его честь. 

Конечно, мне были незнакомы тяжелые чувства, которые бывают у детей из неполных семей. Я тогда не понимала семейные ситуации некоторых своих друзей и росла с уверенностью, что все мужчины на свете – добрые и щедрые. То была невинная толстокожесть счастливого детства... Пусть позже я неоднократно расплачивалась за свои заблуждения. Зато меня всю жизнь согревал ровный и теплый свет, который я вначале даже не ценила, считая, что так должно быть всегда и у всех. Отсветы той абсолютной любви я чувствую до сих пор, хотя идут они от давно погасших звезд.




«Тринкет. Сказочная повесть». Ольга Батл…

«Тринкет. Сказочная повесть». Ольга Батлер
/upload/resize_cache/iblock/821/200_200_0/trinket1.jpg «Тринкет. Сказочная повесть». Ольга Батлер «Тринкет. Сказочная повесть». Ольга Батлер

 440 р.

Арт.: 2015Кн288

1 Все

Возврат к списку