Узнайте о нашем производстве

ТЕЛЬНЯШКА ПОД РЯСОЮ. Рассказы. Ю.А. Шурупов

Скачать бесплатно в формате fb2epub

Юрий Александрович Шурупов

ТЕЛЬНЯШКА ПОД РЯСОЮ
рассказы

СТАНЦИЯ «ВЕЧНОСТЬ»

Вечной памяти
всех убиенных и умученных большевиками
от Рода Царского

Благословен Бог!
И в наш век произрасли мученики,
и мы удостоились видеть людей,
закалываемых за Христа,
людей проливающих святую кровь,
которая орошает всю Церковь.

Беседа 3-я на 1-ю книгу Паралипоменон
св. Иоанна Златоуста

Русь Святая,
храни веру Православную,
в нейже тебе утверждение

Призыв из Службы
Торжеству Православия


* * *

Ленин умирал. Медленно и страшно. Несмотря на помутившееся сознание, он понимал, что эта осень, сухая тёплая осень 1923 года, последняя в его бурной, безрадостной и так быстро пролетевшей жизни. Чего он хотел? К чему стремился? Чего достиг? Да и удалось ли чего-то достичь, если брать по большому счёту?
…Да! Да! Да! Россия захлебнулась кровью миллионов растерзанных друг другом, безжалостно обманутых и жестоко обманувшихся людей. Захлебнулась и притихла. Не смирилась, нет! Россия затаилась, изнемогая от боли и бессилия. Россия задумалась. Она не может пока понять, как по воле одного человека, пусть даже ненавидящего и презирающего её, но всё-таки — одного, оказалось униженным целое Великое Государство, перед которым трепетала Европа. Она не может пока понять, что всё горе, все беды, бесконечно терзающие её последние пять лет, принесли с собой безбожные большевики, натравливаемые на доверчивый русский народ всё тем же одним человеком — Ульяновым-Лениным.
Он понимал, этот человек, что Россия притихла только на время. Она всё равно узнает, кто отдавал приказ изуверски, чудовищно жестоко казнить Августейшее семейство, кто был инициатором массового геноцида русского народа. Рано или поздно Россия поймёт по чьей прихоти и ради чего осквернялись её святыни, монастыри превращались в концлагеря, а Божии храмы — в конюшни… И тогда Ленину со своими подручными не удержаться в седле, взгромождённым ими на могучую спину России. Вот поэтому его мозг, поражённый неизлечимой болезнью, лихорадочно вырабатывал свои последние ресурсы только в одном направлении: «Добивать её надо — Россию! Добивать! Быстро и беспощадно. Главное — убить веру, растоптать этого православного божка, за которого русский мужик готов пойти на смерть…»
А сил уже нет.
А убиенна ли она — вера православная?
…Вечерело. Лёгкая поволока медленно плывущих облаков прикрывала по-осеннему грустное, но как всегда властное и уверенное в себе солнце. Оно катилось к закату, невесомой златостью заливая древний мир Воробьёвых гор, не до конца ещё порушенный большевистской беспардонностью. У открытого настежь окна сидел в кресле-каталке немощный, разбитый параличом человек. По грудь укрытый плотным клетчатым пледом, он отсутствующим взглядом смотрел куда-то вдаль, вряд ли что видя перед собой. Белая, застёгнутая доверху рубашка подчёркивала отпугивающую странность выражения его лица. В этом человеке трудно было узнать некогда энергичного, суетливого, видевшего и слышавшего только себя председателя большевистского правительства (Совнаркома), захватившего в октябре 1917 года власть в России, Владимира Ильича Ульянова больше известного под кличкой Ленин.
Иногда он болезненно возбуждался, издавая при этом громкие, с волчьим подвывом звуки. В пытавшихся его успокоить домашних он с остервенением плевал, всем своим видом указывая на нежелательность их присутствия. У постоянно присматривающих за ним жены, сестры и домашнего доктора складывалось впечатление, что он с кем-то разговаривает, качая головой и пытаясь отор-ваться от спинки кресла, сбрасывая с подлокотника едва действующую левую руку. В эти минуты глухие отрывистые звуки отдалённо напоминали отдельные слоги не выговариваемых отнявшимся языком слов.
Наступал час расплаты. Расплаты за всё, что он успел сотворить с Россией и её народом.
Расплаты за мучения и вот этих ни в чём не повинных людей, живыми сброшенных в одну из старых уральских шахт:

Великий Князь Сергей Михайлович (1869-1918) — внук Императора Николая I, пятый сын Великого Князя Михаила Николаевича. Генерал-адъютант, генерал от артиллерии по Гвардейскому корпусу; генерал-инспектор артиллерии. В годы Первой Мировой войны — полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном Главнокомандующем.
Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна (1864-1918) — старшая сестра Царицы-Мученицы Александры Фёдоровны, преподобномученица, настоятельница основанной ею в Москве Марфо-Мариинской обители, в тайном постриге схимонахиня Алексия.
Инокиня Варвара (Варвара Алексеевна Яковлева, ? — 1918) — крестовая сестра Марфо-Мариинской обители, келейница Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны.
Князь Императорской Крови Иоанн Константинович (1886-1918) — сын Великого Князя Константина Константиновича, флигель-адъютант (1908), штабс-ротмистр Лейб-гвардии Конного Его Величества полка. В храме Павловского дворца был регентом хора. По поручению Государя Николая II всегда представлял Царскую Семью на общенародных духовных торжествах. В начале 1918 года в Иоанновском женском монастыре в Санкт-Петербурге над князем Иоанном Константиновичем совершили диаконскую и священническую хиротонии.
Князь Императорской Крови Константин Константинович (1890-1918) — сын Великого Князя Константина Константиновича, флигель-адъютант, штабс-капитан Лейб-гвардии Измайловского полка. Во время Первой Мировой войны спас полковое знамя и награжден за это орденом Св. Георгия IV степени.
Князь Императорской Крови Игорь Константинович (1894-1918) — сын Великого Князя Константина Константиновича, флигель-адъютант (1915), штабс-ротмистр Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.
Князь Владимир Павлович Палей (1896-1918) — сын Великого Князя Павла Александровича от его морганатического брака с О. В. Пистолькорс; граф Гогенфельзен, князь; поручик Лейб-гвардии Гусарского полка; поэт. Верность России и Августейшему семейству не позволили ему воспользоваться возможностью избежать участи членов Дома Романовых.
Фёдор Михайлович Ремез (1878-1918) — управляющий Двором Великого Князя Сергея Михайловича, за которым он добровольно последовал в ссылку.

1. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НА ЗЕМЛЕ
Тяжело было на сердце Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны. Карандаш выпадал из рук, начатый рисунок окрестностей Алапаевска не получался. Она то и дело вставала, подходила к окну, тихо вздыхала, снова садилась за рисование. За утро дважды уже помолилась, но наступавшее облегчение через какое-то время снова сменялось тягостным предчувствием.
— Варварушка, какой сегодня день? — обратилась Княгиня к своей верной келейнице.
— Ежели по новому стилю, так семнадцатое июля, матушка, осьмнадцатого года. А по-старому четвёртое число будет.
— У Аликс что-то неладно. И снились они мне сегодня все. Нарядные, весёлые. Ника с Алёшенькой взапуски бегают, а Аликс с девицами сидят, венки из цветов плетут, друг дружке примеряют. И вот смеются, вот смеются… И мне машут руками, мол, иди к нам. А в сторонке Михаил стоит. Вроде с ними забавляется, а вроде и нет. Высокий, статный, в летнем мундире. И ногу немножко вперёд отставил, как он всегда делал, когда любовался чем-нибудь. Стоит так, руки на груди скрестил и улыбается тоже. Красавец он у нас…
— Ну, так и слава Богу! Всех усмотрела, все живы-здоровы. Чего ж печалиться-то, матушка?
— Умерла Аликс. Вся семья её умерла! — неожиданно отрезала Княгиня.
— Что ты говоришь, матушка? Бог с тобой, ты что это надумала живёхоньких-то хоронить?
— И мы, Варя, нынче вслед за ними пойдём, — не слушая келейницу продолжала Елизавета Фёдоровна. — Всё приготовить надо. По милости Божией наша кончина будет мученической. Только князьям ничего пока не говори. Сама скажу, придёт время.
У инокини подкосились ноги. Она опустилась на рядом стоящий табурет, и губы её зашевелились в молитве. Варвару не испугало пророчество Княгини. Просто услышанное было настолько неожиданным, что она не сразу сообразила, что же теперь надо делать. Поняв причину замешательства келейницы, Елизавета Фёдоровна ласково положила ей на голову свою маленькую руку и тихо сказала:
— Дел у нас с тобой, милая, немного. Приготовить только, что взять с собой. Где наша шкатулка с документами? Документы, пожалуй, возьмём на всякий случай, здесь они больше никому не понадобятся.
— И не помню, матушка, куды я её третьёводни схоронила от антихристов-то. Ведь замучили, окаянные, обысками своими. Уж и денежки все забрали, и одёжу утащили. Чего всё ищут, чего им надо от нас?.. Куды ж я её схоронила? Вот поди ж ты, память напрочь отбили…
Пока Варвара искала шкатулку, Елизавета Фёдоровна достала из тайничка, устроенного за оконной занавеской, образок Спаса Нерукотворного, украшенный драгоценными камнями, который был ей особенно дорог, как память о великом событии в её жизни. В Лазареву Субботу, 13 апреля 1891 года, Император Александр III благословил этой иконой свою невестку в день совершения над ней чина принятия в Православную Церковь через Таинство Миропомазания с оставлением прежнего имени, но уже не в честь католической святой Елизаветы Тюрингенской, а в честь святой праведной Елисаветы, матери святого Иоанна Предтечи. Аккуратно завернув образок в чистый платочек, Княгиня тщательно спрятала его на груди. Села, подперев голову рукой, и побрела не спешно по коридорам памяти в прежние счастливые времена…
— Нашла шкатулку-то, матушка, слава Богу! — радостный голос Варвары прервал светлые воспоминания Княгини. — Здесь и документы в целости, и денежек немножко сохранилось.
Неожиданно дверь без стука распахнулась, и в комнату неуклюже ввалились двое вооружённых людей. Наверное, это были охранники. Елизавета Фёдоровна никогда не присматривалась к ним во время прогулок и обысков, а потому никого не знала в лицо. Да и менялись они постоянно, разве уследишь?
— Вы, бабыньки, того… собирайтесь помаленьку, — хрипловато заговорил один из них. — Мы вас ноне того… попозжее увезём отседа от греха. Не спокойно стало в городу, как бы не того… Всё лишнее приказано сдать добровольно, с барахлом вашим возиться неколи. Деньги, драгоценности приказано сдать того… на хранение.
— У нас, господа, уже всё забрали ваши коллеги. Большего ничего нет, — Елизавета Фёдоровна — величественная и строгая — бросила усталый взгляд на непрошенных гостей и отвернулась к окну, за которым нежился в полуденном тепле чистый, ухоженный их же княжескими руками, дворик бывшей церковно-приходской школы, которую называют теперь почему-то Напольной. С недавнего времени эта школа и стала их тюрьмой, из которой нет уже даже выхода в цветущий луг, убегающий к тёмной стене угрюмой уральской тайги.
Разговаривавший с Княгиней охранник быстро подошёл к столу, на котором стояла только что найденная Варварой шкатулка.
— А это чего того?.. Брильянты, поди, да злато с серебром?
Грубо переворошив содержимое шкатулки, он явно разочаровался. Забрав лишь деньги, которых и было-то не более двадцати рублей, молча вышел, дёрнув на ходу за рукав своего товарища.
Варвара перекрестилась, а Елизавета Фёдоровна, с улыбкой посмотрев на неё, тихо, как бы между прочим, произнесла:
— Вот и началось, Варварушка…
Не дав Княгине договорить, дверь снова открылась. Анастасия Кривова, готовившая еду для Августейших заключённых, вошла с подносом в руках:
— Ваш завтрак, Елизавета Фёдоровна, — кухарка с поклоном поставила поднос на стол. — Ешьте на здоровье. Айто насчёт обеда не знаю, как получится. Велено подавать его вам раньше времени. Говорят, в Синячиху вас повезут зачем-то.
— Спасибо, милая, спасибо. А об обеде не беспокойся — как получится, так и получится. Нашла о чём тужить!
После ухода кухарки Великая Княгиня с инокиней Варварой ещё долго разговаривали, попивая чай с земляничным вареньем и наслаждаясь ароматами лугового разнотравья, лёгкими волнами вплывающими в распахнутое окно. Как истинно верующие люди они полностью положились на волю Божью и не думали о том, что их ждёт через несколько часов.
Весть о предстоящем отъезде из Алапаевска уже разнеслась по всем комнатам Напольной школы. Привыкшие за последний месяц к тюремному режиму и произволу охранников, узники отнеслись к ней спокойно, без особых эмоций и даже с иронией. Как и в прежние дни, князья для завтрака собрались в комнате Сергея Михайловича, служившей им общей столовой. После чая, выдвинув стулья из-за стола, расселись за разговоры.
— Господа, ответьте мне откровенно, что заставляет предводителя большевиков… как, бишь, его? — самый молодой из присутствующих Князей Императорской Крови Игорь Константинович вопросительно осмотрел собравшихся…
— Ульянов-Ленин, — подсказал Великий Князь, приводя в порядок миниатюрным гребешком свою плотную курчавящуюся бороду. — Владимир Ильич, если хотите.
— Благодарю вас, Сергей Михайлович. Так вот почему этот самый Ульянов-Ленин и вместе с тем же Владимир Ильич вознамерился дать команду своим подручным вывезти нас из Алапаевска в более, если можно так сказать, безопасное место? Это что, проявление заботы? Тогда чем она мотивирована?
— И вам это хочется в точности знать? — Сергей Михайлович поудобнее уселся на стуле. — Я полагаю, что это какой-то политический ход. Смысл его предугадать пока не представляется возможным, но без сомнения здесь замешана политика.
— А если нас хотят упрятать ещё дальше от центра? — не унимался Игорь Константинович. — Вероятно, этот самый Ленин не уверен в своей силе и боится вас, Ваше Высочество.
— Вполне может быть, князь, хотя я абсолютно далёк даже от мысли радеть за восстановление монархии. Она свой век отжила, это очевидно. Но если всё-таки предположить возможность вашего расклада, тогда из Екатеринбурга непременно будет удалено семейство Его Величества. Кто мы по сравнению с ним, если говорить об опасении большевиков нашего влияния на ход событий в стране?..
— Господа, полноте! Нашли тему для разговора. Да Бог с ними, с лениными, троцкими, свердловыми всякими. Я, например, попросил бы Володю, с вашего позволения, конечно, почитать свои стихи. Куда полезнее и приятнее во всех отношениях.
— Иоаннчик, вы как всегда правы! — Сергей Михайлович искренне обрадовался возможности выхода из трудных размышлений по поводу заданного князем Игорем вопроса. К тому же, он любил стихи Палея и всегда с удовольствием их слушал. Несколько стихотворений Владимира он даже знал наизусть.
Князь Палей сразу оживился. Он никогда не заставлял себя умолять, считая, что если кто-то просит его почитать стихи, значит, в том есть нужда. От нечего делать, ради забавы стихи не читаются. К ним нельзя относиться снисходительно. Ведь в них трепещет и поёт частичка души поэта. Она настолько нежная, чувственная. И поёт она то весело, то с грустью, то вдруг стихает, чтобы через мгновение снова разлиться в полный голос… А потому стихи требуют тишины и отреченья от всякой суеты. Тогда они легко вплетаются в сознание слушателя и надолго оседают в его благодарном сердце.
В наступившей тишине послышался молодой, звонкий голос:

Уже сгустилась полумгла,
Но в небе, над землей усталой,
На золотые купола
Еще ложится отблеск алый;

Зовя к молитвенным мечтам
Того, кто сир и обездолен,
Кресты высоких колоколен
Еще сияют здесь и там,

Как будто солнца замедленье
На каждом куполе златом
Напомнить хочет нам о Том,
Кто обещал нам воскресенье…

Взгляды всех присутствующих в комнате невольно устремились на поэта. Одухотворённый, он стоял, опираясь одной рукой на спинку грубо сколоченного стула, а второй помогал своей выразительности и страсти. От судьбы Палей получил всё: ум, талант, красоту, преисполненное любовью к Богу и ближним сердце. И его — обаятельного, блестяще образованного, отлично воспитанного молодого человека любили все.
Сделав небольшую паузу, князь продолжал:

Господь во всем. Господь везде:
Не только в ласковой звезде,
Не только в сладостных цветах,
Не только в радостных мечтах,

Но и во мраке нищеты,
В слепом испуге суеты,
Во всем, что больно и темно,
Что на страданье нам дано…

— А вот совсем недавнее, господа, — Палей поднял вверх обе руки и на одном дыхании продекламировал:

Мы докатились до предела,
Голгофы тень побеждена:
Безумье миром овладело —
О, как смеется сатана!

Аплодисменты. Сергей Михайлович достал платок и без стеснения промокнул им глаза…
А Палей читал и читал… О вещей птице Гамаюн, о спящих под деревянными крестами защитниках Отечества… Иоанн Константинович попросил своё любимое стихотворение «Чёрные ризы» и его просьбу дружно поддержали все.

Чёрные ризы… Тихое пенье…
Ласковый отблеск синих лампад,
Боже всесильный! Дай мне терпенья:
Борются в сердце небо и ад…

Шепот молитвы… Строгие лики…
Звонких кадильниц дым голубой…
Дай мне растаять, Боже великий,
Ладаном синим перед Тобой!

Выйду из храма — снова нарушу
Святость обетов, данных Тебе, —
Боже, очисти грешную душу,
Дай ей окрепнуть в вечной борьбе!

В цепких объятьях жизненных терний
Дай мне отвагу смелых речей.
Черные ризы… Сумрак вечерний…
Скорбные очи желтых свечей…

Князья не заметили, как подкравшийся вечер наполнил их комнату свежестью и тонкими ароматами уральского лета. В дверь тихо-тихо постучали, почти поскреблись. Игорь Константинович поспешил открыть. В коридоре стояла инокиня Варвара.
— Ваше сиятельство, матушка Лисавета просит всех в свою келейку, — монахиня низко поклонилась и поспешила в комнату Великой Княгини.
— Господа, Их Высочество приглашают всех нас к себе, — громко объявил князь Игорь. И добавил: «Незамедлительно!»
В комнате, занимаемой Великой Княгиней и инокиней Варварой, стояла приятная прохлада, сдобренная благородным, ни с чем не сравнимым, запахом ладана. Елизавета Фёдоровна встретила князей, как всегда приветливой, кроткой улыбкой.
— Ну, что, родимые, все собрались? — Великая Княгиня с удовлетворением отметила, что вместе с князьями пришёл и Фёдор Михайлович Ремез. Тогда давайте встанем на молитву. Она у нас последняя в этом мире.
— Это почему, Элла? — удивлённо спросил Сергей Михайлович.
Все застыли в ожидании ответа.
— Дом Романовых будет истреблён, князь. И сегодня наша очередь идти на Суд Божий. Его Величество и моя сестрица с детками уже предстали пред Всевышним и с нетерпением ждут встречи с нами. Смиритесь и положитесь на Волю Его.
— Элла, мы ничего не понимаем. Что ты говоришь? С чего ты такое взяла?
— Чувствую я это, Серёжа, и знаю, что не ошибаюсь. Жить нам осталось недолго. Давайте помолимся перед смертью и достойно встретим её, ибо будет она мученической для плоти нашей, зато радостной для души.
Вопросов больше никто не задавал. Елизавета Фёдоровна в дальнейшие разговоры тоже не вступала. Единственно посоветовав князьям взять с собой документы и самое дорогое их сердцам, она повернулась к любовно развешенным в «красном углу» иконам с уже зажжёнными Варварой свечами, и начала молитву: «Благословен Бог наш всегда ныне и присно и во веки веков!..»

2. ОСКАЛ САТАНЫ
Карп Савельев — крепкий, средних лет, мужик, знатный в округе плотник возвращался с удачного калыма. Рядом с ним, нога в ногу, бойко шёл его сын Ванюшка, тоже крепкий, но ещё по-детски угловатый парнишка. За плечами у него была небольшая котомка, а в руках он нёс тяжёлый ящик с инструментом. Время от времени Карп пытался забрать ящик, но Ванюшка строго пресекал его благие порывы:
— Ты чего, тятя? Ай, мало наломасался? Руки, чай, и по сей час гудят. Куда тебе ещё таку тяжесть?
— Да и ты не баклуши бил, хорошо пособлял. Один бы я за неделю ни за что не управился. Ноне хотя и до ночи провозились, зато свершили сполна. И расчёт получили, слава Богу. Мать-то как рада будет!
Так перебрасываясь словами, плотники вышли из Синячихи на просёлок, ведущий к Алапаевску. Этой ухабистой, но самой короткой лесной дорогой мало кто пользовался кроме пеших, она лежала в стороне от большака и пересекалась капризным болотистым ключом. Настроение было приподнятое. За пазухой у Карпа лежал бережно завёрнутый в тряпицу щедрый расчёт за сруб баньки, который они с Ванюшкой сладили давнему знакомому, Ерофею Мельникову. Свёрток грел сердце, вдохновляя плотника на радужные мечты. Особенно ему не терпелось порадовать свою Настёну. За последнее время семейство Карпа поиздержалось в конец. Что творилось вокруг — ничего не поймёшь. Красные, белые, брат на брата, сын на отца. Кто прав — кто виноват? Строиться люди перестали, а это беда для Карпа. Ведь только топором в своих золотых руках он и добывал смолоду пропитание семье. Сейчас как бы хорошо калыму побольше! Ванюшка подрос — помощник. Вон ведь как ладно работал у Ерофея…
Мысли плотника прервал неожиданно долетевший издалека и быстро приближающийся многоногий конский топот. Скакали явно не верховые, потому что чуткое ухо Карпа сразу уловило покряхтывание нагруженных повозок и приглушённый стук колёс на ухабах. Остановились. Прислушались.
— Кого это несёт середь ночи да ещё по такой дороге? А, тять?
— А кто его знат, сынок? Время ноне больно не спокойное. Давай-ка схоронимся от греха. Бережёного Бог берегёт.
— И то правда. Айда вон в те кусы. Там нас не заметят. Да и больно прытко скачут, не до нас им.
Быстро свернув с дороги, плотники притаились в густых зарослях ольхи. Поставив ящик с инструментом на землю, Ванюшка облегчённо вздохнул и, поудобнее устроившись, стал внимательно всматриваться в темноту, размытую синевой яркой июльской луны.
— Тять, а что ежели бандюки на Синячиху нарыхтаются нагрянуть?
— Всё может быть, Ванюшка, всё может быть. Ты приумолкни пока да приглядывайся, коли мимо поскачут. Всё одно, кого ни наесть, признашь, у тебя глаза-то позорчее мово будут. Только разговоров не веди, лежи молчком.
Щемящую тишину глубокой ночи всё настойчивее будоражил шум пока неизвестного приближающегося движения. И всё стихло. Враз, как по команде.
— Слышь, тять, — снова не выдержал Ванюшка, — никак у ключа остановились. Там мосток больно хлипкий, не поедут они дальше, увязнут.
Карп тоже это понял, и любопытство пересилило чувство опасности. Здесь было что-то не так!
— Давай поближе подлезем. Ты струмент-то с котомкой оставь, налегке сподручней будет.
— А не потерям?
— Нет, место приметное. Да и светать, чай уж скоро начнёт.
Согнувшись чуть не до земли, короткими неслышными перебежками Карп с сыном быстро одолели расстояние, разделявшее их от таинственных конников. То что они увидели из своей засады окончательно сбило их с толку. У ключа остановился целый обоз. Повозки смешались, вокруг копошились люди — дюжины две, не меньше. Все, кроме нескольких человек, были с винтовками, штыки которых хладнокровно холодила луна. Присмотревшись, Ванюшка едва сдержался от крика.
— Смотри-ка, тятенька, это же царские! — громкий шёпот сына заставил Карпа вздрогнуть. — Ну, что в школе у околицы жили. Помнишь? Вон та, в белом платке, я её видел в церкви и другую, во-он под руку-то которая взяла, тоже видел… И офицеров видел! Только ноне они без формы чего-то…
Карп до боли в глазах стал всматриваться в темноту. Тем временем приехавшие стали торопливо перебираться по мостку через ключ. Резкие, но негромкие окрики вооружённых расслышать он не мог. Но понял сразу — князей привезли на расправу. Иначе с чего бы это ночью да ещё в такую глухомань залезать? Повернув голову в сторону сына, он тихо прохрипел пересохшим горлом:
— Сынок, молчи и не шевелись. Смертоубийство будет ноне. Молчи!
Карп снова стал внимательно следить за развёртывающейся картиной. Одолев мосток, вся толпа напрямки стала втягиваться в глубь леса. «Куда это их, горемычных, повели антихристы? Стрелять будут аль штыками заколют?» От этих мыслей холодный пот заструился по спине мужика далеко не из пугливого десятка. Прикидывая мысленно, какое место облюбовали бандиты для расправы над царской роднёй, он невольно остановился на давно заброшенной Нижне-Селимской шахте, которая как раз и была поблизости.
Скорбное шествие удалялось. И, вроде как прочитав его мысли, Ванюшка полоснул по сердцу догадкой:
— Это они их к Селимскому провалу повели. Готовая могила, там и порешат из ружей. Больше идти здесь некуда.
Не ответив сыну, а только подозвав его рукой, Карп поднялся с земли и, хоронясь за деревьями, стал быстро пробираться к Селимке, как он называл эту хорошо знакомую ему шахту бывшего железного рудника. Кроме неё в округе было ещё несколько брошенных копей, но Селимка пугала всех своей глубиной. Местные всегда обходили их стороной, боясь ненароком попасть в ничем не прикрытые провалы.
Вскоре деревья поредели, а потом и вовсе почти пропали. Кустов, правда, было достаточно — черёмуховые заросли, орешник, ольховник… Это начинался рудник. Метрах в десяти от горловины шахты, заросшей по краям бурьяном, но хорошо просматривающейся под луной, отец с сыном остановились. Забравшись в самую середину густого раскидистого сплетения ореховых веток, они решили дождаться финала теперь уже без сомнения кровавого действа.
Первыми к шахте подошли двое с винтовками за плечами. Осмотрелись вокруг, обошли провал. Остановились в нескольких шагах от притаившихся плотников. Один не спеша скрутил «козью ножку», заправил её махоркой из кисета и закурил. Вспыхнувшая газетная бумага на мгновение осветила его лицо. Карп сразу признал в нём бывшего заводского рабочего Василия Рябова. Вскоре подошли алапаевский комиссар юстиции Ефим Соловьёв, председатель ЧК Николай Говырин, чекист Пётр Старцев, начальник красноармейского отряда Иван Кучников, член совдепа Михаил Заякин и кто-то в гражданском — его Карп в Алапаевске раньше не встречал.
— Мы этих тварей как — залпом али по одиночке? — Соловьёв зловеще улыбнулся, потирая руки. Убивать людей ему было привычно и даже в удовольствие. Чего только стоит истязание им отца Герасима, алапаевского священника!
— Никаких залпов, ты что, Ефим! На стрельбу сразу народ сбежится. Нам это ни к чему. Что б всё тихо было. Понял?
— Так чё, Петро, живьём что ли? — послышался глухой и надрывный голос Мишки Заякина.
— В сам деле, может, уж лучше пристрелить, а? — нерешительно предложил только что подошедший ещё один член совдепа Иван Абрамов.
— Может-не может, сказано: никакой стрельбы, и нечего здесь рассусоливать! Я правильно говорю, товарищ Сафаров?
Человек в гражданском, к которому обратился Пётр Старцев, молча кивнул головой в знак согласия. Чувствовалось, что это был какой-то начальник, скорее всего из Екатеринбурга.
К провалу подтянулись остальные участники событий. Затаив дыхание, Карп всматривался в лица подошедших. Помогал ему уже начинавший брезжить рассвет. В большинстве все были знакомые, алапаевские. Узнал он и обречённых узников. Их выдвинули из общей толпы, поставив в ряд на самом краю шахты. Старцев что-то сказал на ухо Кучникову, и тот быстро привёл несколько вооружённых винтовками красноармейцев. Рябов с товарищем и эти приведённые, отойдя от начальства в сторону, окружили Старцева. Говорили тихо, до Карпа долетели только слова чекиста:
— …Не стрелять! Бить прикладами в голову и сразу сбрасывать в шахту. Тихо и быстро! Ясно? Опосля завалим хламьём, и баста. Рябов, приготовь гранаты. Ну, пошли, а то светать начинает.
Карп не верил своим ушам. «Как это так? Живьём? Людей? В яму! Господи, не попусти такого зверства! Да разве так можно?» — у здорового, русского православного мужика голова шла кругом. Он не мог поверить, что ещё и на такое способны большевики, за девять месяцев своей власти не раз уже демонстрировавшие алапаевцам бессмысленную, чудовищную жестокость.
Вслед за Старцевым, стремительно направившимся к выстроенным у последней черты земной суеты своим жертвам, поспешили и остальные. Замешкался только незнакомый Карпу красноармеец, друг Василия Рябова. Отвернувшись в сторону, он быстро перекрестился три раза и, поправив винтовку на плече, догнал уходящих.
Всё стихло. Карп слышал, как колотится у него в груди, казалось увеличившееся в размерах, наполненное кипятком сердце. Ванюшка подполз ближе к отцу, но тот даже не повернул головы. Карп обратился в слух и зрение.
От толпы бандитов отделились двое: человек в гражданском и Пётр Старцев.
— Будем знакомиться, господа хорошие, айто сгините и никто знать не будет, что за выползки романовские топтали здесь землю нашу, — Старцев издевался над Августейшими особами и не пытался скрыть это. — А вот товарищ Сафаров пропишет вас в «Уральском рабочем». Он редактор этой нашей, большевистской, газеты и член облсовета, друг товарища Ленина. Так уж снизойдите до нас недостойных — преставьтесь, не побрезгуйте…
Молчание. Отступающая ночь не хотела больше скрывать место дикой расправы. А занимающееся утро 18 июля 1918 года готово было разрядить нависшее над местом казни напряжение звоном порванных струн земной жизни ни в чём не повинных людей, любящих Россию-матушку и оставшихся верными ей до конца.
— Брезгуют, товарищ Сафаров. Как же — князья-а-а. Вот этот, самый главный у них — генерал, Сергей Михалыч, — Старцев кулаком ткнул в грудь Великого Князя. — А эту курицу зовут Лизаветой. Ишь, вырядилась как, прямо святоша! Жёнка она бывшая московского губернатора. Помните, порешили его в пятом годе?
Карп дивился выдержке и спокойствию обречённых. «Они всё поняли, поди, — думал он, — и молчат: не связываться же с христопродавцами».
— …Три брата — Ванька, Игорь и Константин — великокняжеские отпрыски, Константиновичи какие-то, — продолжал ёрничать Старцев. — Это Варька — прислужница Лизаветы. Предлагал я ей уйти от греха, так отказалась. Дура! А эти я и не знаю точно кто — ай жиды, ай немцы. Этот вот Палей, а тот — Ремез, Федька, вроде.
— Всё ясно, Пётр. Спасибо, — человек в штатском впервые открыл рот. — Рабочие и крестьяне, — обратился он к Августейшим, — завоевавшие свою, советскую, власть, не могут мириться с тем…
Вдруг негромко, но стройно и решительно прервало начавшего свою речь Сафарова величавое «Боже, царя храни…»
— Прекратить!
Беспомощный, сорвавшийся на визг окрик Старцева утонул в недрогнувшем вдохновенном пении гимна:

…Сильный, державный,
Царствуй на славу нам,
Царствуй на страх врагам,
Царь православный.

— Не сохранил, не сохранил ваш боженька царя-Николашку! Нет его больше, со всем своим выводком сгинул. Мы, большивики-ленинцы, теперь и цари и боги! Заткнитесь, когда с вами власть разговариват!
…Боже, Царя храни!
— Кучников, кончай этот балаган! Хватит с ними цацкаться!
По команде своего командира красноармейцы подскочили к поющим и торопливо стали завязывать им глаза широкими полосами какой-то тёмной материи. Первый удар в голову прикладом винтовки получил Иоанн Константинович.
— Так его, собаку, так! Ещё разок его, ишь певучий какой! Так его! — ощерившись, похлопывая себя по ляжкам в галифе, прыгал на полусогнутых ногах вокруг избиваемого князя Ефим Соловьёв.
Пение прекратилось и на какое-то мгновение начавшуюся бойню приостановило восклицание Елизаветы Фёдоровны: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят!»
И Великая Княгиня стала следующей жертвой.
Неожиданно один из бандитов упал, сухо охнув. Винтовка выпала из рук. Нелёгким, видимо, был кулак генерала.
— Ты, морда буржуйская! Ты, распротудыт… Ты чего размахался, гад? — Старцев коршуном налетел на Сергея Михайловича.
Другой удар уже в его лицо, неприкосновенное, как он сам считал, лицо чекиста, был болезненным и обидным. Забыв о своём же запрете нарушать тишину, Старцев выхватил из кобуры наган и в упор выстрелил в Великого Князя. Поспешившие на помощь красноармейцы стали прикладами сталкивать всё ещё стоявшего на ногах генерала в провал.
— Рябов, — взревел осатаневший от боли и злобы Старцев, — забрасывай их гранатами! Слышишь? Гранаты в шахту!
К горлу Карпа подступила тошнота. Он машинально обхватил за плечи Ванюшку и так сжал их, что мальчонка едва не вскрикнул.
— Сынок! Не могу я такое видеть. Не могу! Я бы их…
— Тише, тятя, тише, — зашептал в испуге Ванюшка. — Услышат бандюки, и нас с тобой туда же… Терпи, счас нам шевелиться никак не можно.
— Что они-то терпят, родимые! И за что?
Карп упал лицом вниз, широкие плечи его вздрагивали. Мужик плакал от жалости к мученикам и своего бессилия. Ванюшка и не знал, что отец может плакать. А сейчас Карп плакал. Плакал, скрипя зубами, с корнем вырывая траву вокруг себя. Он не поднял голову на хлопанье рвущихся в глубине провала гранат. Он не видел, как в шахту сталкивали остальных людей. Как стали заваливать их зажжённым хворостом, заранее наготовленным сухостоем, загодя нарезанным дёрном, снова и снова забрасывать гранатами…
И вдруг из-под земли явственно донеслось: «Иже херувимы тайнообразующе, и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе…» Все замерли. Какой-то красноармеец с искажённым страхом лицом вдруг медленно опустился на колени и начал рвать на себе волосы, неистово крича:
— Звери, звери мы! Что мы понаделали, звери? А-а-а-а-а! А-а-а-а! Прости нас Господи, если сможешь! Прости! Звери мы, звери!..
А потом холодящий душу хохот. И снова: «Звери мы, звери! Безлюдии проклятые!.. Душегубы мы! Душегу-уу-у-бы!..»
— Все уходим! К подводам! — снова голос Старцева — командный, но уже с заметным изломом.
Карп вскинулся во весь рост, перекрестился и, ни слова не говоря, схватил Ванюшку за руку.
— Пошли и мы отсюда, сынок, пошли скорей!
Не помня себя, плотники добежали до первой своей утайки, забрали вещи и осторожно вышли на дорогу. Вскоре впереди прошумел удаляющийся обоз с убийцами. Карп остановился, смахнул рукавом пот со лба и, повернувшись к лесу, перекрестился. Ванюшка тоже перекрестился и… замер. Остолбенел и Карп. Он побледнел и снова начал креститься, творя окаменевшими губами молитву. В предутренней тишине до их слуха донеслось продолжающееся пение «Хирувимской»:

…Яко да царя всех подымем,
ангельскими невидимо дориносима чинми…

Слышались два голоса — мужской и женский. Вырывавшиеся с 60-метровой глубины, они казались завёрнутыми в тончайший бархат. Такими они были тёплыми, осязаемыми, что их хотелось поймать и прижать к груди, к самому сердцу, но только очень осторожно. Очень осторожно! Малейшая неловкость — и нет этих голосов, рассыплются в прах, и никогда-никогда их больше не услышишь.

3. БЕГ НАД КРОВАВОЙ РЕКОЙ
Конец июля 1919 года. Гражданская война в самом разгаре. Верховный Правитель России адмирал Колчак ещё в силе, он всё ещё надеется спасти Отечество от произвола засевшей в Кремле продажной, до отвращения трусливой, а от того жестокой и лживой шайки авантюристов, обезумевших от свалившейся на них власти и запаха крови развязанной ими междоусобной бойни. Но нет единства в Белом святом движении. Нет! Это и беспокоило, огорчало адмирала больше всего.
Ударной силой его 150-тысячной армии были Ижевская и Воткинская дивизии под командованием генерала Каппеля, сформированные из мастеров и рабочих уральских заводов, поднявших в конце 1918 года восстание против большевистского беспредела. Поистине русскую отвагу и героизм проявляли на фронте отдельные боевые части, полностью состоящие из церковнослужителей и верующих. Это полки «Иисуса Христа», «Богородицы» и «Николая Чудотворца», «333-й имени Марии Магдалины полк», «Святая Бригада», Православная дружина «Святого Креста». И вот если бы эту силу подкрепить армиями Корнилова и Юденича… Увы, кроме генерала Деникина и атамана Семёнова бывший царский генералитет Верховного Правителя признавать отказывался.
Ставка Главнокомандующего временно разместилась в заштатном сибирском городке Ишим. Адмирал сидел в наспех обустроенном кабинете, читая фронтовые донесения и новости из губерний. Крепкий ароматный чай, приготовленный адъютантом, стыл забытым на краю стола. Ничего утешительного в донесениях не было. Разрозненные белогвардейские силы терпели одно поражение за другим, Ленин эшелонами гнал в Германию награбленные в церквях, монастырях и музеях золото, серебро, драгоценные камни, оклады икон, церковную утварь, вскрытые и выпотрошенные серебряные раки святых, просиявший в земле русской, бесценные произведения искусства… Так покупался Брестский мир! Так продавалась Россия! Так погибала православная Русь!
Внимание Александра Васильевича привлекло донесение о мученической смерти Пермского архиепископа Андроника: большевики-антихристы выкололи ему глаза, обрезали нос, щеки, уши и в таком виде водили владыку по городу, прежде, чем расстрелять. В других подобных телеграммах сообщалось, что в Троицкой Лавре была вскрыта и опрокинута рака Сергия Радонежского, в Воронежской губернии изуверы надругались над мощами Тихона Задонского, на Иртыше пароходным колесом заживо разорвали епископа Тобольского и Сибирского Гермогена, в Киеве изувечен и расстрелян митрополит Киевский и Галицкий Владимир…
Колчак вспомнил недавний доклад начальника Особого отдела Армии о телеграмме достойно служившего в «Святой Бригаде» Зиновия Пешкова — родного брата Якова Свердлова, который был правой рукой Ульянова-Ленина. Открыв папку с входящими документами, адмирал без труда нашёл копию этой телеграммы: «Яшка, когда мы возьмем Москву, то первым повесим Ленина, а вторым — тебя за то, что вы сделали с Россией!» Адмирал прочитал и задумался. «Да, об этом мечтают, наверное, многие. Но это не выход, Зиновий! Жестокость порождает жестокость, а от этого в первую очередь страдают простые люди. Мы этого не должны допускать, не имеем права. Наша сила в мече духовном, и эта сила будет непобедимой в крестовом походе против чудовища насилия, поверь мне… А это что? Как я мог оставить здесь этот документ?»
Главнокомандующий бережно взял в руки плотный лист желтоватой бумаги. Это было послание ему Патриарха Тихона. «…Как хорошо известно всем русским и, конечно, Вашему Высокопревосходительству, перед этим чтимым всей Россией Образом ежегодно 6 декабря в день зимнего Николы возносилось моление, которое оканчивалось общенародным пением «Спаси Господи люди Твоя» всеми молящимися на коленях. И вот 6 декабря 1918 г. верный Вере и традиции народ Москвы по окончании молебна ставши на колени запел: «Спаси Господи». Прибывшие войска разогнали молящихся, стреляя по Образу из винтовок и орудий. Святитель на этой иконе Кремлевской стены был изображен с крестом в левой руке и мечом в правой. Пули изуверов ложились кругом Святителя, нигде не коснувшись Угодника Божия. Снарядами же, вернее, осколками от разрывов, была отбита штукатурка с левой стороны Чудотворца, что и уничтожило на Иконе почти всю левую сторону Святителя с рукой, в которой был крест.
В тот же день по распоряжению властей антихриста, эта Святая Икона была завешана большим красным флагом с сатанинской эмблемой. На стене Кремля была сделана надпись: «Смерть вере — опиуму народа». На следующий день, 7-го декабря 1918 г., снова собралось множество народу на молебен, который никем не нарушаемый подходил к концу! Но, когда народ, ставши на колени, начал петь «Спаси Господи!» — флаг спал с Образа Чудотворца!..
…На следующее раннее утро по Благословению моему Образ был сфотографирован очень хорошим фотографом. Совершенное Чудо показал Господь через Его Угодника Русскому народу в Москве. Посылаю фотографическую копию этого Чудотворного Образа, как Мое Вам, Ваше Высокопревосходительство, Александр Васильевич — Благословение — на борьбу с атеистической временной властью над страдающим народом Руси…»
Дочитав текст до конца, адмирал, осторожно свернув лист вчетверо, достал из внутреннего кармана кителя фотографию изувеченного Образа Николая Чудотворца, вложил её в послание, благоговейно прикоснулся к нему губами и тщательно разместил всё в том же кармане. Застегнув китель, Александр Васильевич через силу протянул руку к подстаканнику, смочил глотком холодного чая пересохшее горло, встал из-за стола. За окном уже начинало смеркаться, но зажигать свет не хотелось. Мысли путались в неспособности понять логику происходящих в стране событий.
Он, потомственный военный, человек глубоко верующий, всем сердцем любящий Россию, не мог чётко сформулировать причину, побудившую большевиков спровоцировать братоубийственную гражданскую войну. Чтобы удержать власть? Чтобы её защитить? Но этот простой до примитивизма ответ отвергался разумом учёного. Неужели какая-то мифическая народная власть дороже жизней тысяч, десятков, сотен тысяч обманутых и ни в чём не повинных людей? А от кого так называемые большевики эту власть защищают? Самодержавие свергнуто, Августейшее семейство зверски истреблено, демократическая платформа потенциальной конституционной власти разрушена. Да и вообще, что это за власть, если за неё надо платить кровью, слезами, осквернёнными святынями, национальными богатствами, русскими землями?..
Нет, такая власть к добру не приведёт! Если даже она и сумеет удержаться в Кремле, то всё равно, рано или поздно себя скомпрометирует тупой жестокостью, политической несостоятельностью и экономической беспомощностью. Но той великой, могучей России уже не будет. А может, как раз этого и добиваются кремлёвские марионетки? Ведь им совершенно безразлично, что будет завтра с нашим Отечеством. Их задача подорвать его мощь именно сейчас, в данный исторический момент и не самый удобный для России. Так кому это выгодно? Германии? Пожалуй, не только Германии, а всей Европе. Ведь им не нужна сильная Россия. Они боятся её. Им сломить, растоптать её надо. Вот, пожалуй, ради чего поддерживается этот прогерманский режим. Но Россию не убить! Никому и никогда!..
За дверью кабинета послышалась возня и перебранка адъютанта с кем-то, видимо, из просителей. Думать больше ни о чём не хотелось. Чувствовалась усталость, начинающая граничить с раздражением. А вот этого Колчак не любил, стараясь не подпускать раздражения ни при каких условиях. Он не спеша допил свой чай и открыл дверь в приёмную.
— Главнокомандующий занят! Вы меня понимаете, батюшка?
— У меня дело неотложное, ваше благородие! Лександр Василич непременно меня примет, вы только доложите. Христом Богом прошу, ваше благородие…
— Завтра, батюшка, завтра. Господин адмирал уже никого не принимает. Будьте любезны освободить помещение!
— Не пойду я никуды! Моё дело не терпит отлагательств, ваше благородие. Допустите меня…
Спорящие не замечали стоявшего на пороге кабинета адмирала. Колчак молчал, внимательно рассматривая настойчивого посетителя весьма калорийной внешности. Судя по одеянию, это был монах, много дней находившийся в пути. Лицо не выглядело уставшим, но одежда требовала срочного вмешательства по приведению её хотя бы в относительный порядок. Главнокомандующий догадался, что перед ним не кто иной, как тот самый игумен Серафимо-Алексеевского монастыря Пермской епархии отец Серафим, сопровождающий из Алапаевска останки Августейших мучеников.
— Отец Серафим, с благополучным прибытием! — Колчак громко, чтобы обратить на себя внимание уже не на шутку разгорячившихся участников спора, приветствовал священника. — Прошу вас.
Адъютант вытянулся по струнке, а обрадовавшийся монах, воспользовавшись любезностью Главнокомандующего, проворно шмыгнул в открытую дверь кабинета.
— Чай и бутерброды! — через плечо бросил адъютанту Колчак, плотно закрывая за собой дверь кабинета. — Располагайтесь, отец Серафим, не стесняйтесь. Генерал Дитерихс докладывал о вас…
— Да, да! Михал Константиныч замечательный человек, дай Бог ему здоровья! Он зело пособлял мне в Алапаевске. Без него я ничего бы не смог сделать.
— Ваша миссия благородна и чрезвычайно важна для России, для укрепления веры нашей православной. Вы приняли ответственное и совершенно верное решение — нельзя оставлять извергам на поругание тела Царственных Мучеников. Станется с них и того, что уже сотворили. А вот я до сих пор не могу простить себе, что нам не удалось разыскать место сокрытия убиенного семейства Его Величества.
— Что делать, Лександр Василич? На всё воля Божия! Молиться будем, молиться! — отец Серафим встал с предложенного ему кресла и благоговейно перекрестился на икону, висевшую в адмиральском кабинете.
— Против воли Божьей мы бессильны, правда ваша. Ну, а как вы добирались до Ишима? — сменил тяжёлую тему разговора Колчак. — Расскажите в подробностях.
— По молитвам Елисаветы Феодоровны! Без документов оно опасненько, конечно, было. Но добрались, слава Богу! Десять дён до Тюмени ехал один с гробами. Нос не высунешь — босяков вдоль дороги как червей в навозе. Ну, думаю, проверять полезут. Обошлось. В Тюмени двух послушников Господь Бог сподобил. Полегче стало. Так вот и добрались до вас.
— Погода жаркая, гробы-то, наверное, потекли?
— А вот и нет пока! — лицо священника озарила счастливая улыбка. — Извольте убедиться, я препровожу вас к вагону. Даже запаха благого нету!
— Действительно, отец Серафим, идёмте, посмотрим на ваш святой груз. Да и надо определиться с дальнейшим маршрутом. Ведь вам теперь на Омск и дальше, до Читы?
— Воля ваша, Лександр Василич! По мне, хотя б и на край света, лишь бы уберечь Мучеников, упокоить их по-христиански.
Вместе вышли из кабинета. Чай с бутербродами остались нетронутыми.
— Мы на станцию, через час вернёмся, — ответил Главнокомандующий на вопросительный взгляд адъютанта. — Соблаговолите приготовить для гостя баню и ужин на троих.
Колчак шёл, сдерживая обычно стремительный шаг, не заставляя без сомнения уставшего, голодного, путающегося в подряснике уже немолодого монаха спешить за собой. Вагон с гробами уже отогнали в тупик. Он одиноко чернел на фоне догорающего дня символом несказанного горя России в этом пока ещё относительно спокойном сибирском краю. Помощники о. Серафима — послушники одного их Тюменских монастырей — сидели на шпалах и о чём-то разговаривали. Завидев приближающихся к ним о. Серафима и высоких чинов военного, они проворно встали, поправили своё немудрёное одеяние и с почтением поклонились.
— Здравия желаю, господа! — Колчак приветливо улыбнулся послушникам. —Извольте показать ваш груз.
— Открывайте вагон, православные, не мешкайте, — поддакнул адмиралу отец Серафим.
Послушники ухватились за скобы раздвижных створок, и Верховному Правителю представилась дорожная обитель от Рода Царского убиенных. Восемь деревянных гробов стояли в ряд у дальней стены вагона. Над ними висел образок Николая Чудотворца — самого почитаемого на Урале и в Сибири святого. Ближе к выходу были набросаны какие-то лохмотья, прикрывавшие три охапки высохшей травы, служащие, видимо, постелью сопровождающим. До идеальной флотской чистоты было, конечно, далеко, но чуткие ноздри дворянина не уловили никакого зловония. Сняв фуражку, Колчак перекрестился. «А ведь они совершают великий подвиг, — взглянув на отца Серафима и его помощников, подумал адмирал. — Помоги им, Господи!» Стараясь не выдать нахлынувшего вдруг тяжёлого чувства безысходности и скорби, он круто повернулся на каблуках и, не попрощавшись с послушниками, уже на ходу приказал растерявшемуся, было, монаху:
— Отец Серафим, следуйте за мной!
Купола Богоявленского собора неотвратимо погружались в ночную синеву…

4. СТАНЦИЯ «ВЕЧНОСТЬ»
На другой день, в полдень, вагон отца Серафима прицепили к поезду, следующему через Омск в Читу. Главнокомандующий выдал монаху открытый путевой лист на сопровождение груза военного значения. С этим документом он чувствовал себя спокойнее. Но не знал этот верный слуга Бога, Царя и Отечества какие неимоверные трудности предстоит ему преодолеть прежде, чем он с чистой совестью сложит с себя полномочия спасителя останков Мучеников долга и чести, которыми по его глубокому убеждению ещё будет гордиться Россия и краситься Церковь Православная.
Не знал он, что ему не удастся выполнить наказ генерала Дитерихся при благоприятных обстоятельствах вернуться на Родину вместе со своим грузом. Не сложатся такие обстоятельства в поруганной антихристами России! Зато не ведал игумен Серафим и о том, что по Промыслу Божьему он сможет осуществить заветную мечту Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны быть погребённой на Святой Земле. А ещё даже в страшном сне не привидилось бы отцу Серафиму, что в июне 1947 года начальник Русской Духовной Миссии в Пекине архиепископ Виктор будет вынужден распорядится Августейшее Семейство Государя и всех убиенных и умученных большевиками от Рода Царского вычеркнуть из диптиха и никогда не поминать Их на проскомидиях, заупокойных ектениях и панихидах. Не предполагал добросердечный монах, что совсем скоро, морозным утром 7 февраля 1920 года, с санкции председателя Совнаркома Ульянова-Ленина его благодетель адмирал Александр Васильевич Колчак будет расстрелян без суда и следствия на берегу одного из притоков Ангары. С улыбкой подарит он перед смертью свой серебряный портсигар командиру расстрельной команды. И не трудно представить ликование отца Серафима, доживи он до 1992 года, когда Архиерейский Собор Русской Православной Церкви 31 марта/4 апреля прославил Великую Княгиню Елисавету Феодоровну и инокиню Варвару в лике святых преподобномучениц.
…Дверь монашеской кельи, устроенной рядом с русской церковью Святой Марии Магдалины в Гефсимании, выпустила в недолгую свежесть летнего Палестинского утра заметно состарившегося, но всё такого же, как и прежде, подвижного о. Серафима. Он быстро прошёл по дорожке к храму, построенному почти сорок лет назад Императором Александром III в память его матери Императрицы Марии Александровны, открыл только у него хранившимся ключом боковой вход в подвальное помещение. Тщательно выбеленное, хорошо проветриваемое и от того сухое оно освещалось лампадой перед небольшим иконостасом у двух гробов, накрытых чёрным бархатом с белыми кистями. Здесь покоились нетленные мощи Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны и её верной келейницы инокини Варвары. Господь принял святые души этих мучениц в светлые Небесные Обители на вечное блаженство.
Встав на колени, отец Серафим совершил ежедневное молитвенное правило об упокоении своей духовной дочери и вместе с нею замученных. Потом он сел на скамеечку, неприметно стоящую у самого входа в крипту, и умиротворённо погрузился в старческую полудрёму, порой с удивительной отчётливостью открывающую перед ним, казалось, давно забытые страницы его долгой монашеской жизни. А было и не раз, в такие минуты ему являлась Елизавета Фёдоровна — просто ли для беседы, с советом ли каким, помощью.
Вот и в то утро образ духовной дочери предстал перед отцом Серафимом настолько зримо и осязаемо, что он вздрогнул и приоткрыл глаза.
— Грустишь, батюшка? Вижу — грустишь…
— Верно говорите, Ваше Высочество, взгрустнулось ноне маленько. Матушку-Расею вспомянул. Берёзки наши кудрявые, луга разнотравные, звон малиновый в вечеру… Эх, кабы взлететь птицей вольною, да хоть одним глазком глянуть на родимые места. Не бывать тому, видно, не бывать. Нет на то воли Божией. Грешен я без числа…
— А я счастлива, что упокоил ты меня в Святой Земле. Это наша духовная родина, отец Серафим, место истинного отдохновения от бренной суеты мира земного. Вспомни-ка, батюшка, как добирались мы сюда. Сколько натерпелся ты, пока переправлял нас через Кровавую Реку. Мосток узкий, плохонький, а река глубокая, шумливая. Антихристы рыщут в городах и весях, на станциях да полустанках… В одном только месте ждали нас в сердечной радости и духовной чистоте — это на Святой Земле. Но как же далеко она была, как далеко. И ведь добрались!
— По вашим молитвам помогал нам Господь. Одолевать Реку Кровавую я не страшился. Другое пугало меня, Ваше Высочество. Ведь что нёс тот бурлящий поток! Люди, люди… Плывущие, захлёбывающиеся кровью и слезами, а то и захлебнувшиеся уже… А между ними кресты покорёженные да разваливающиеся гробы с размытых православных погостов, купола с порушенных храмов Божиих… Всё смывала на своём пути эта сатанинская река. Наше смывала, расейское, православное, родное. Вот горе-то какое! Сердце разрывается, а чем помочь? Как?
— Долго ещё, батюшка, будет бурлить Кровавая Река по России. А потом иссякнет, высохнет. Одумается народ русский, вознесёт покаянные молитвы ко Господу Богу нашему Иисусу Христу. И зазлатятся купола на новых храмах, встанут из руин осквернённые антихристами святыни. Поверь, отец Серафим, обретёт наше любезное Отечество прежнюю славу и могущество, вернётся к вере православной. Будь покоен! И нас вспомянут, и помолятся за души наши грешные…
Видение исчезло так же неожиданно, как и возникло. Радостный отец Серафим проворно встал со скамеечки, снова опустился на колени в молитвенном благоговении: «…Вечная память святым Алапаевским мученикам. Слава Богу за всё!»
Отец Серафим поправил огонёк в лампадке и тихо вышел, плотно закрыв за собой дверь станции «Вечность» — последней остановки на скорбном пути Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны Романовой, а в тайном постриге — схимонахини Алексии.



ПЕРВЫЙ ШАГ

Суд без милости не оказавшему милости.
Иак. 2:13

1.
После утренней «летучки» редактор попросил Андрея остаться.
— Слушай, старик, есть темка. Может, возьмёшься?
— О чём?
— О нашем Никольском храме. Вернее, даже не о самом храме, а о приюте для старушек. Богадельней называется. А если ещё точнее, то о сестричестве, которое там организовано и довольно активно, говорят, действует. Духовником у них отец Георгий, настоятель храма. Интереснейший человек, между прочим.
— Ну, не знаю… Я и в церкви-то никогда не был. А уж сестричество какое-то, богадельня, духовник — это вообще для меня тёмный лес.
— Не прибедняйся, старик. Ты хваткий на новое. Берись, не бойся. Религиозная тема непростая, я понимаю. Но начинать нам разрабатывать её надо. Обязательно надо! Посмотри, что творится вокруг, особенно с молодёжью. Деградация, понимаешь, деградация! Согласен? И всё, между прочим, гораздо серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд. Так что свежую струйку, этак, скажем, не навязчиво, читабельно подпустить в наше издание просто необходимо. А?
— Понимаю, Митрич, но… но все равно как-то не по себе. Честно говорю — страшно. Без подготовки связываться с религией — здесь и людей недолго насмешить. Не польза, а вред только будет.
— Слышь, старик, а я в Бога верую, — вдруг доверительно сообщил редактор, вроде и не услышав сомнений Андрея.
— Да ну?
— Правда! Ни понять, ни объяснить ничего пока не могу, а вот чувствую последнее время, что Бог есть. И каждый из нас, вся наша жизнь, все наши взлёты и падения у него под контролем. Да, да! Он всегда с нами. Он рядом, вот и сейчас он слышит нас… А нам некогда в церковь сходить. Деловьё!
— Митрич, ты не того… не хватил вчера лишнего? Чего это вдруг на тебя накатило? Ты где вчера был?
Андрей внимательно посмотрел на шефа — такого же молодого, энергичного, решительного человека, как и он сам, достал сигарету и закурил.
— Вот это, между прочим, — редактор назидательно вскинул брови и едва не ткнул своим указательным пальцем в исходящую сизым дымком сигарету, — для верующего человека неприемлемо. Ты не вздумай ещё перед отцом Георгием закурить или на территории храма. А где я был вчера — после расскажу. Ну, так как? Берёшься за темку?
— Теперь отказываться ещё страшней, чем идти на встречу с отцом… Как ты его назвал?
— Георгием…
— Вот, вот, с отцом Георгием. Попробую, но если не получится — не обессудь.
— О чём ты говоришь, старик? Всё нормально. Ну, будь! Да, предварительно созвонись с настоятелем, он тебе время назначит. Вот, его телефон, запиши…

2.
…Никольский храм находился в старой части города, почти на самом на берегу Щучьего озера — чистого, холодного и глубокого. Добраться туда можно было на автобусе или троллейбусе, но Андрей по привычке решил, что на своих двоих будет быстрее и надёжнее, благо пешеходная прямая дорога к храму шла через широкую лесопарковую полосу, в которой всегда было прохладно, дышалось легко, полной грудью. Места он те любил, как, впрочем, и все жители Камнегорска. Жаль только, что бывать там, а тем более спасти от бесконечной журналисткой суеты часок-другой да спокойно посидеть на какой-нибудь скамейке из числа её довольно изящных собратьев, обильно и с претензией на романтическую притаённость расставленных в тени вековых лип и берёз, никак не удавалось. Вот и сейчас — если не бегом, то уж точно быстро, всех обгоняя, нигде не задерживаясь. А спрашивается, зачем? Почему?
Действительно, почему всё время надо спешить?
Андрей поймал себя на мысли, что он не хочет сегодня спешить на встречу с отцом Георгием, духовником сестричества во имя святых новомучениц Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны и инокини Варвары. Ну, прибежит он, высунувши язык. Судя по недавнему телефонному разговору, отец Георгий человек обстоятельный, серьёзный. И с чего начнётся встреча у него, запыхавшегося молодого журналюги, с этим уважаемым человеком? «Здравствуйте, я тот самый… Пришёл к вам за интервью, как и договаривались…» Тьфу! Аж, самому противно. Разве можно открыться ему вот такому… Ну, не знаю… Никакому в общем-то собеседнику. Несобранному, торопящемуся, к тому же, понятия не имеющему о церковных делах… Не пойдёт отец Георгий на откровенность. Да ни за что! Опозоришься, только и всего. Сразу, при первой в жизни встрече со священником и опозоришься. Может, отложить этот поспешный визит? Так ведь интервью уже в плане субботнего номера. Сегодня что? Четверг? И вторая половина дня… Нет, откладывать встречу никак нельзя! Задание редактора — закон. Договорённость с человеком об интервью — дело чести. И то, и другое было для Андрея святым. Но сегодня он, действительно, растерялся, готовый уже попрать святость своих принципов.
Чуть в стороне от дорожки стоящая скамейка неожиданно властно привлекла Андрея и приятно остудила разогретые июльским солнцем его зад и спину. Не на шутку разозлившийся на себя, он понял, что надо успокоится, сосредоточиться и ещё раз взвесить все «за» и «против» предстоящего визита к священнику. Сколько взял он за три года работы в газете интервью, но никогда таким жалким и беспомощным себя не чувствовал. Просто наваждение какое-то!
Тень развесистой липы надёжно защищала от полуденной жары. Андрей сделал несколько глубоких вдохов, как кто-то ему советовал для снятия нервного напряжения, и свободно кинув руки на скамейку, прикрыл глаза. Шею резал ремешок фотоаппарата — сдёрнул и его, положив рядом с вынутым из кармана брюк цифровым диктофоном. По тому же совету теперь надо было отключиться от вздыбившегося в голове сумбура и минут пятнадцать-двадцать посидеть, не двигаясь и ни о чём не думая.
Привёл Андрея в чувство враз налетевший ветерок с чарующим, ни с чем не сравнимым ароматом липового цвета. И также неожиданно вместе с этим чудесным запахом пришло умиротворение, в голове просветлело. Волнение постепенно улеглось, и к Андрею вернулось обычное рабочее состояние. Полное облегчение принесла мысль об отказе умничать перед отцом Георгием, разыгрывать роль сведущего в вопросах религии человека. Надо будет честно признаться, что он первый раз вошёл в церковную ограду, первый раз разговаривает со священнослужителем. И всё. А дальше уже ориентироваться по ходу дела.

3.
Довольно высокая, но прозрачная, ажурная церковная ограда была выкрашена в приятный нежно-голубой цвет. Вход искать не пришлось, поскольку дорожка из лесополосы, никуда не отклоняясь, вывела Андрея прямо на арку больших двустворчатых ворот с приоткрытой боковой калиткой. На створках и калитке серебрились аккуратно вырезанные из металла кресты. На самом верху арки обращала на себя невольное внимание икона с тщательно выписанным ликом незнакомого Андрею святого.
Двор храма был обширный и хорошо ухоженный. Сразу от ворот начиналась широкая берёзовая аллея, выложенная бело-красной тротуарной плиткой. Безыскусные, но аккуратно выкрашенные зелёной краской длинные деревянные скамьи, видимо, предназначались для отдыха прихожан…
Не прельщаясь ласками прохлады, Андрей свернул с аллеи на открытое пространство церковного двора и осмотрелся. Храм и стоящая рядом с ним высокая колокольня под горящими на солнце куполами внушали трепетное чувство почтения. От них веяло величием и древностью. Чуть поодаль стояло почти квадратное небольшое здание тоже под увенчанным крестом куполом. В глубине двора Андрей заметил укрывшийся от любопытных глаз зеленью деревьев приземистый дом внушительных размеров, к которому прямо от входа в храм вела дорожка, тоже выложенная тротуарной плиткой. Вдоль неё красовалось множество цветов, с любовью высаженных в причудливой формы клумбы. Впечатлённый увиденным, Андрей расчехлил фотоаппарат и приготовился к работе. До встречи с отцом Георгием оставалось ещё целых полчаса.
Неожиданно его внимание привлёк мягкий щелчок захлопнувшейся входной калитки. Повернувшись на звук, он с удивлением увидел симпатичную белокурую девушку, лёгкой уверенной походкой направляющуюся к храму. Их взгляды встретились. Девушка остановилась с нескрываемым интересом.
— Здравствуйте, — Андрей первым разрядил неловкость положения.
— Здравствуйте. Вы кто?
— Корреспондент нашей городской газеты. Давайте знакомиться — Андрей.
Девушка бесстрашно шагнула навстречу Андрею и подала ему свою изящную загорелую руку:
— Наташа.
— Очень приятно, Наташа. А теперь, кто вы?
— Я студентка университета, по совместительству — сестра милосердия, помогаю присматривать за бабушками, которые у нас здесь живут.
— Вот здорово! А мне как раз задание написать очерк о сестричестве при Никольском храме. Вы, наверное, много чего интересного можете рассказать?
— Могу, но пока не буду.
— Почему?
— Вам надо сначала встретиться с отцом Георгием. Лучше его никто и ни о чём не расскажет. Ну, а если вас заинтересует что-то ещё — тогда, пожалуйста, я к вашим услугам в качестве гида, — Наташа улыбнулась и, непринуждённо размахивая небольшой замшевой сумочкой, снятой с плеча, вернулась на центральную аллею.
Андрей искренне обрадовался этой случайной встрече. Ему не хотелось оставаться одному на незнакомом, немного пугающем своим величием пространстве. Запрятав фотоаппарат в чехол, он в несколько прыжков своих длинных ног догнал быстро удаляющуюся девушку.
— Наташа, а вы меня не проводите к отцу Георгию? У нас с ним договорённость об интервью. Но я даже не знаю, где его искать. Я ведь здесь никогда не был.
— Конечно, провожу. Его кабинет в богадельне, а мне туда и надо. Вы что, действительно журналист? Вот не встречала ещё так близко журналистов! А почему вы заинтересовались нашим сестричеством? Это дань моде или что-то большее?
Наташа говорила очень быстро, что выдавало её генную связь с югом России. Выговор был чётким, но мягким, не уральским.
— Честно сказать, я даже не знаю, что и ответить. Для меня это просто задание редактора. А из каких соображений исходил он — мне не известно. Но я уверен, Наташа, что ни о какой моде здесь и речи быть не может.
— Но писать-то будете вы. С каким чувством вы идёте к отцу Георгию? Он у нас не провидец, конечно, но что за человек перед ним — распознаёт сразу. Имейте в виду, получить его расположение удаётся не каждому.
За разговором незаметно дошли до того самого дома, утопающего в зелени деревьев, который Андрей заметил ещё при первом взгляде на прилегающую к храму территорию. Наташа решительно открыла массивную дверь, облицованную каким-то современным материалом, приглашая Андрея войти.
— Входите, господин журналист. Мы пришли, — шутливый тон спутницы несколько ободрил Андрея, вдруг почувствовавшего прежнюю растерянность и нерешимость.
Пройдя несколько шагов по широкому светлому коридору, Наташа остановилась у филёнчатой двери орехового цвета.
— Вот кабинет отца Георгия. Удачи вам, Андрей.
Сказала и быстро скрылась в конце коридора. Андрей даже не успел заметить, куда она вошла. Впрочем, к чему ему уточнения? Спасибо, что проводила.

4.
Зачем-то пару раз проведя ладонью по своей короткой стрижке, Андрей постучал в указанную ему дверь.
— Входите, входите! — мягкий баритон без труда одолел лёгкую филёнку. Ни жёсткости, а тем более, суровости в нём не слышалось.
Андрей вошёл. Небольшой кабинет священника был наполнен дневным светом и каким-то приятным специфическим запахом. «Ладаном, наверное, пахнет», — подумал Андрей, охватив цепким, профессиональным взглядом представившееся ему помещение. В углу кабинета, справа от стола, из-за которого встал ему навстречу среднего роста пожилой, но ещё крепкий, в окладистой седой бороде мужчина, висела большая икона. Перед ней на подвеске теплилась зелёная лампада, огонёк которой нервно затрепетал от приведённого в движение дверью воздуха. Под иконой стояла тумбочка с тремя аккуратными иконками, поблёскивавшим позолотой крестом с фигуркой распятого Иисуса Христа и пучком толстых жёлтых свечей. В стороне от них, с краю, лежала какая-то книга с множеством широких ленточных закладок.
— Здравствуйте, отец Георгий, извините, не знаю вашего отчества…
— День добрый, молодой человек. Моё отчество совсем необязательно, а вот узнать, как зовут вас, было бы не безынтересно.
— Андрей. Мы с вами разговаривали по телефону насчёт интервью городской газете…
Отец Георгий мельком взглянул на массивные в бронзе часы, выделявшиеся на рабочем столе среди книг и бумаг, и, видимо, остался доволен. Как раз в это время мелодичный трёхразовый бой подтвердил пунктуальность журналиста.
— Располагайтесь, Андрей. Внимательно вас слушаю.
Отец Георгий неспешно опустился на стул с высокой резной спинкой, поправил на груди крест. Андрей сел напротив.
— От меня, отец Георгий, вы вряд ли что услышите. Честно вам признаюсь, что я первый раз в жизни разговариваю со священником. Редактор озадачил меня интервью с вами, а это всё равно, что не умеющего плавать бросить в воду. Спасайте, если сможете…
Добрые, широко открытые глаза о. Георгия вдруг вспыхнули молодым задором, он безуспешно попытался спрятать улыбку в бороде, но быстро овладев собой, как бы между прочим проговорил то ли в рассуждение для себя, то ли для информации своему незадачливому собеседнику:
— А Сергей Дмитриевич обещал прислать самого, что ни наесть самого… журналиста, — отец Георгий, видимо, хотел подобрать какое-то безобидное определение религиозной беспомощности Андрея, но не стал этого делать, сразу перейдя к конкретному разговору без малейшей претензии на какое-то превосходство перед собеседником. — Вы очень хорошо сделали, Андрей, что признались в своей неподготовленности. Теперь я почти уверен, что никаких ляпов в статье не будет.
— Почему вы так считаете? — одновременно с удивлением Андрей почувствовал неописуемое облегчение.
— А потому что вы будете осторожничать, как любой ответственный человек, взявшийся за новое, не знакомое пока дело, и в случае необходимости консультироваться со мной. Так?
— Вы правы.
— Тогда, с чего начнём?
— Насколько я понял шефа, редактора нашего, гвоздём интервью должно быть сестричество. Что это такое, какая цель преследовалась при его создании, какой интересный сюжет можно выделить? Ну, и вообще, что вы считаете нужным, о том и расскажите.
— Хорошо. Только давайте сразу договоримся, что интервью не будет. Сослаться на меня можно, это — пожалуйста, но только не интервью. Просто напишите от своего имени статью или очерк — я не знаю, что у вас лучше получится. Никаких особых реверансов в чью либо сторону, никаких излишних эпитетов… Соблазн гордыней, пожалуй, один из самых распространённых пороков. Даже верующее, воцерквлённые люди нередко ему поддаются. Так что не будем лишний раз будоражить наших сёструшек, противопоставлять их друг другу. Поместите общую фотографию сестричества — и этого будет вполне достаточно. Как вы на это смотрите?
— Если вы считаете, что так будет лучше, так почему же не согласиться? Я никогда не игнорирую мнение своих собеседников. Здесь вы можете быть спокойны. А против диктофона вы ничего не имеете?
— Конечно, включайте. Так, на чём мы остановились? Да, что такое сестричество? Вы знаете, Андрей, сейчас при многих православных монастырях и храмах действуют сестричества и братства. Три года назад несколько наших прихожанок, то есть постоянно посещающих храм глубоко верующих женщин, обратились ко мне с просьбой благословить их начинание по организации при храме сестричества. Проще сказать, группы людей, добровольно и безвозмездно готовых помогать немощным, одиноким, теряющим надежду на доброту и сострадание камнегорцам. Я посоветовался с владыкой, он благословил меня на духовное окормление, то есть общее руководство, всяческую поддержку работы сестричества. И дело пошло. Да так удачно, что я и сам не перестаю удивляться…
— Благое дело, Бог помогает!
Случайно слетевшая с уст Андрея реплика неподдельной радостью отразилась на лице о. Георгия.
— А вы говорили, что далеки от мира православия! Вы просто умный и скромный молодой человек. Спасибо Сергею Дмитриевичу, что именно вас он прислал ко мне! Поверьте, вы скоро будете нашим прихожанином. Верующим и надёжным!
Андрея смутил эмоциональный всплеск о. Георгия. Он сидел, не зная, что и ответить. Решил промолчать, не развивая тему.
— Раньше я избегал встреч с вашим братом, Андрей, не скрою. Не было у журналистов искренности в рассуждениях о духовном здоровье людей. Да и не только у журналистов, что там говорить! Ещё совсем недавно об открытой миссионерской деятельности священнослужители могли только мечтать. Сегодня — совсем другое дело. На вашу публикацию я возлагаю большие надежды. И главная суть её должна заключаться не в восхвалении нашей богадельни. Кстати, я категорически против этого, — в голосе отца Георгия послышалась жёсткость, не допускающая возражений. — Мы с вами должны суметь обратить внимание читателей на очевидный факт пусть пока ещё робкого, но уже осознанного понимания важности духовного отношения между людей. Особенно радует меня, что такое понимание всё чаще проявляется у молодых, особенно девушек. Да, да, именно девушек. Видать, их души более склонны к восприятию добра и сострадания.
Отец Георгий улыбнулся, на минуту замолчал, раскрыв лежащую перед ним общую тетрадь двойного формата.
— Вот, у меня здесь всё записано, — отец Георгий начал листать тетрадь. — Сегодня с насельницами…
— С кем, с кем?
— …Ну, можно сказать с нашими подопечными старушками. Так вот с ними управляются шесть сестёр милосердия. В их числе четыре студентки. Ещё восемь сёструшек помогают медперсоналу в детском Центре реабилитации. Вы знаете, что это за учреждение. Реабилитировать там можно только души. Церебральный паралич практически неизлечим. И наша задача — не дать деткам впасть в отчаяние. Как ни горестно, а ведь все они там отказные, брошенные родителями. Они не знают материнской ласки, родительского внимания к себе. Чудовищно, но это так!
Андрей хорошо знал это страшное учреждение, оно находилось не далеко от его дома. Каждый день, проходя мимо, он видел мучения его маленьких обитателей. Сердце содрогалось, но он думал, что через какое-то время, подлечившись, они вернуться под родительский кров пусть не совсем здоровыми, но, во всяком случае, полноправными членами семьи. Ему даже и в голову не приходило о возможности быть этим беспомощным созданиям брошенными на произвол судьбы.
После слов о. Георгия холодок пробежал по спине Андрея.
— А ваши… насельницы, кто они?
— Тоже брошенные, ставшие в тягость своим детям, старушки. Больные, немощные, отработавшие своё…
— Где же тогда Бог, отец Георгий?! Почему Он допускает такую несправедливость? Ведь это же… Ну, как же так?
Андрей почувствовал, как всё его нутро поднялось против только что так ясно дошедшего до его сознания незримого для большинства людей ужаса окружающей действительности. Не приди на встречу с о. Георгием, он так бы и оставался в неведении, на что, порой, способен человек. А может быть, такое творят и не люди вовсе, а просто человекообразные существа?
— Не роптать, Андрей, надо, а понять сущность происходящего. Господь Бог рано или поздно, но обязательно ниспошлёт на каждого из нас посильные скорби для испытания души. Вот самое главное! Он испытывает наши души способностью смирения, любви и сострадания. Так оказываются на наших руках дети-инвалиды, больные и немощные родители, так мы попадаем в сложные жизненные ситуации… Но Господь Бог всегда с нами. Он видит и слышит нас. Он зовёт нас за собой, но не принуждает. Слышим ли мы Его? Да и хотим ли слышать? По мнению неверующих Бог только мешает жить, призывая к всевозможным ограничениям. Но тогда и на помощь Спасителя надеяться не надо. Во всяком случае, до тех пор, пока не раскаешься в своих грехах, пока не встанешь на путь сближения с Богом. Это непросто, очень непросто! А без веры что? Человек без веры свободен: куда хочу — туда и ворочу! Таких людей не мучает совесть после совершения злодеяния.
— Почему?
— Да потому, что душа-то у них закрыта, она не работает. Они не заставляют свою душу трудиться во имя её же спасения. Душу видеть нам не дано. Но живое присутствие её мы ощущаем именно посредством совестливости. Понимаете вы меня? Вас когда-нибудь мучила совесть?
— И не раз!
— Вы счастливый человек, Андрей. Значит, ваша душа живёт и трудится, помогая вашему бренному физическому присутствию в этом мире. Как это, по-моему, у Заболоцкого: «…Не позволяй душе лениться, чтоб в ступе воду не толочь, душа обязана трудиться и день и ночь! и день и ночь!» Видите, даже очень далёкий от религии человек, атеист до мозга костей и то понимал предназначение души. Подспудно, конечно, интуитивно, но тем не менее…
Андрей слушал отца Георгия, и по ходу его рассказа перед глазами вставали одна картина за другой. Вот он, процветающий Свято-Николаевский мужской монастырь, построенный в XVI веке в честь обретения на этом месте чудотворной иконы святителя Николая, и который в начале прошлого века дважды посещала Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна. И вот оставшийся от него после нашествия большевистских вандалов Никольский храм — конюшни горкомхоза, мастерские, склад — восстановленный совсем недавно с помощью местных меценатов. А вот и богадельня при нём, православный приют для престарелых прихожанок, разместившийся в сохранившемся и с любовью реставрированном здании монастырской гостиницы для паломников. По словам о. Георгия, это по-настоящему богоугодное заведение, обитель христианского духа. Насельницы здесь сыты, ухожены, им своевременно оказывается медицинская помощь. Но самое главное — это ещё лечебница души, причём, обоюдная — и для бабушек, и для сестёр милосердия. Болезнь и немочь, а вместе с ними сострадание чужих людей, в отличие от родных, пробуждают души насельниц. В то же время, помогающие им испытывают себя, познают себя. И если они начинают ощущать радость от содеянного добра, если у них появляется потребность творить это добро — значит, душа работает, любит, сострадает! У здешних «сёструшек» есть замечательный пример для подражания — деяния во славу Божию через бескорыстную помощь больным и обездоленным детям основательницы знаменитой Марфо-Мариинской обители Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны. Это её имя носит сестричство при Никольском храме. Это она в феврале 1905 года по кусочкам выбирала из снега окровавленные останки мужа — московского генерал-губернатора Сергея Александровича, растерзанного бомбой эсера-террориста. Это она благодушно простила убийцу, посетив его в тюрьме и подарив ему Евангелие и иконку Спасителя. Это её озверевшие большевики в ночь с 17 на 18 июля сбросили живьём в затопленную водой шахту под уральским городком Алапаевском. Это она, открыто посмотрев в глаза своих убийц, тихо проговорила: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят»…
— Ну, что, молодой человек, я вас, наверное, заговорил? — голос священника вывел Андрея из мира воображений.
— Вот за это вам большущее спасибо, отец Георгий. Вы меня просто спасли от провала. Ведь два часа назад я даже не представлял, как и о чём смогу написать, а материал-то уже на субботу запланирован. Если можно, покажите своих насельниц, да помогите собрать «сёструшек» для снимка.

5.
Отец Георгий нажал встроенную сбоку стола кнопку звонка. Через несколько минут в кабинет вошла… Наташа. Андрей не сразу узнал её. Белый аккуратный фартук, на голове — такой же белый, подвязанный каким-то особым способом, платок почти до плеч с небольшим красным крестом посередине — полуапостольник как выяснилось после.
— Знакомьтесь, это Наташа. Замещает старшую сестру милосердия на время ей отпуска. А это — журналист, намерен писать о нас в газету. Андрей, зовут его.
Андрей встал, галантно кивнул Наташе головой и почему-то покраснел до корней волос. От неожиданной встречи девушка тоже вспыхнула, но сразу призналась настоятелю:
— Мы, батюшка, уже знакомы. Случайно встретились, когда Андрей шёл к вам за интервью.
— Я это уже понял, — добродушно, открыто рассмеялся отец Георгий. — Журналисты — народ проворный. Только всегда помните, дети мои, случайностей в нашей жизни не бывает. Нет, не бывает… Ну, а коли так, дальше вы и без меня управитесь.
— А как же снимок? — оправился от смущения Андрей.
— Сёструшек сфотографируете, и достаточно.
— Нет! Без вас, батюшка, никак нельзя, — мягко, но решительно подала голос Наташа. — Сами подумайте, сироты мы что ли?
— Ну, если так, упрашивать не заставлю. После экскурсии с молодым человеком соберите всех на паперти храма, там и сфотографируемся. Позовёте, когда надо будет.
Обрадованная согласием настоятеля, Наташа чуть было по-детски не захлопала в ладоши, но сдержалась под строгим взглядом отца Георгия.
— Прощаться не будем, отец Георгий. Скоро встретимся!
— Да, да… С Богом!
Андрей с новой знакомой вышли из кабинета. Наташа по мобильнику быстро обзвонила весь персонал сестричества, предупредив о месте и времени сбора для фотографирования.
— Вот теперь можете задавать свои вопросы, — приветливо улыбнулась она и внимательно, с едва заметным прищуром своих больших серых глаз, посмотрела на Андрея.
Андрей снова смутился, хотя раньше с ним такого никогда не случалось.
— Отец Георгий столько мне всего понарассказывал, — стараясь не выдать своей внутренней скованности, ответил Андрей, — что и не знаю уже, какой ещё вопрос можно задать.
— Тогда не спрашивайте ни о чём. Вопросы не надо придумывать, они возникают сами по себе. Давайте лучше я вас познакомлю со своей Надеждой Петровной.
…Через несколько метров коридор под прямым углом повернул вправо, расширившись до размеров большого уютного холла. Икона с лампадой, два дивана, несколько кресел, длинный журнальный стол с религиозной периодикой, шикарный фикус у окна, прикрытого лёгкой занавеской. В холл выходили две двери, одну из которых без стука открыла Наташа, сделав Андрею рукой останавливающий жест. Через несколько минут его пригласили войти.
Удивлённому взору Андрея открылась обычная однокомнатная квартира, может, чуть меньшего размера, но со всеми привычными атрибутами: прихожая, непосредственно жилое помещение, кухня, санузел.
Сняв у порога плетёнки, Андрей прошёл в комнату. Свежий воздух, чистота, свет. Аккуратно заправленная кровать, перед ней — небольшой овальный коврик. У окна — стол под ажурной клеёнкой. На несколько необычной двухуровневой тумбочке ряд иконок, лампада и свежий букет цветов.
— Здравствуйте, — приветствовал Андрей не совсем ещё старую, опрятно одетую женщину в инвалидной коляске.
В ответ хозяйка квартиры попыталась сделать левой рукой неопределённый жест, и её лицо оживило некое подобие улыбки.
— Надежда Петровна, это и есть Андрей, корреспондент нашей городской газеты, о котором я вам сейчас говорила, — Наташа поправила плед, прикрывавший ноги её подопечной. — Отец Георгий благословил его осмотреть наши кельи.
Надежда Петровна согласно наклонила голову и снова, как смогла, улыбнулась.
— После инсульта мы ещё не научились говорить, Андрей, но всё хорошо слышим и понимаем. Уже потихонечку осваиваем ходьбу. По комнате, конечно. А сейчас поедем на прогулку. Если хотите, можете составить нам компанию.
Уже привычная скороговорка Наташи не оставляла Андрею выбора. Как можно было отказать этой открытой, излучающей саму доброту, девушке?
— Конечно, я с удовольствием!

6.
…Как и просил отец Георгий, Андрей не стал делать из их разговора интервью. Он написал очерк. В один присест. На одном дыхании. Такого с ним не случалось давно. Он умел писать быстро и добротно, но получалось это далеко не всегда. Если тема была дежурной, не чувствовалось полезности будущей публикации — материал шёл трудно, с бесконечным курением и немереным потреблением кофе.
Зато как работалось после возвращения из Никольского храма! Андрей был просто переполнен совершенно новой для него информацией. Из всего увиденного и услышанного он сделал вывод, что главная добродетель человека — это умение любить ближнего, сострадать, терпеть и радоваться даже самому малому проблеску Божьей благодати. А ещё — всякий при желании может приблизиться к Богу, выйдя из толпы и по-другому, совершенно по-другому посмотрев на окружающий мир…
Редактор очерк одобрил, отец Георгий тоже не сделал существенных замечаний. В субботнем номере «Камнегорского вестника» материал занял целую страницу под крупным заголовком «Кладезь добродетели». Всему сестричеству Андрей сделал на память фотографии, решив передать их через Наташу.
— Вот ещё моя визитка… Может, пригодится, — смущённо проговорил Андрей, отдавал пакет с фотографиями в руки Наташи.
— Спасибо.
Неожиданно для себя Андрей понял, что зачем-то ищет повод задержаться, не уйти сразу, надолго, если не навсегда, вычеркнув из памяти эту мимолётную встречу.
— А чем вы занимаетесь в воскресенье? — как бы, между прочим, спросил он тоже в некотором замешательстве стоящую перед ним Наташу.
— С утра литургия в храме. Я ведь ещё и пою на клиросе, в нашем церковном хоре. А потом — бабушки. Да и маме по хозяйству помочь надо…
— Жаль, хотел пригласить вас на рыбалку. Мы с друзьями собрались посидеть с удочками на перекате. Там сейчас во-от такие хариусы клюют, — Андрей, как заправский рыбак, показал руками размер рыбины, которую он собрался промышлять, хотя крупнее пескаря никогда и ничего не вылавливал.
— Как-нибудь в другой раз. Бог даст, свидимся, не последний же день живём! — Наташа с улыбкой помахала визитной карточкой Андрея, которую всё ещё держала в руке.
— Тогда до встречи!
— До свидания!
Андрей, не оглядываясь, вышел из церковной ограды и быстро зашагал в сторону автобусной остановки.

***

На воскресную литургию в Никольский храм собрались, как обычно, в основном люди пожилого и среднего возраста. Но, к удивлению Андрея, немало среди них было и молодёжи. Служба шла своим чередом. Горели свечи. Отец Георгий в красивом, салатного цвета облачении благословил приход и удалился на молитву в алтарь. С клироса лилось негромкое, по истине ангельское, песнопение. Андрей стоял, как заворожённый. Им овладел общий благостный настрой молящихся. И он внутренне, всей душой, всем своим сердцем, не осознавая до конца происходящего вокруг, не понимая слов священника и распевов, молился тоже. Неумело, всё время присматриваясь к действиям рядом стоящих людей, но с верой, желанием, искренно.
Вдруг Андрей уловил своим пусть и не абсолютным, но достаточно тонким слухом, какое-то явное изменение в благолепной гармонии певчих. Их голоса, казалось, дополнил еще один — восторженный, преисполненный чувства радости и надежды. Кто-то из поющих возликовал, и не скрывал этого…



ТЕЛЬНЯШКА ПОД РЯСОЮ

Немало имён героев хранит история нашего Отечества. Есть среди них прославленные полководцы высоких званий — генералы, адмиралы, фельдмаршалы. Есть бесстрашные рядовые — солдаты и матросы, вместе со своими командирами грудью защищавшие Россию от врагов. Но мало кто знает сегодня о том, что в одном строю с кадровыми военными на суше и на море находились православные священники, крестом и молитвой, личным примером мужества и отваги укреплявшие дух однополчан, вселявшие в них веру в победу. Вот об одном таком священнике, который вместе с экипажем легендарного крейсера «Рюрик» участвовал в сражении с превосходящими силами японского флота в августе 1904 года, и пойдёт наш рассказ. А имя этого героя — иеромонах Алексий (Оконешников).


1. В Якутск, за знаниями

В тот зимний день 1887 года Тимофея Оконешникова вместе с женой Аксиньей, коренной православной якуткой, с раннего утра захлестнули хлопоты перед отправкой старшего сына Василия на учёбу в Якутск. Сам Василий тоже не сидел без дела. В мешок из оленьей шкуры он складывал книжки, подаренные ему ссыльнопоселенцем Сергеем, аккуратно свёрнутые трубочкой и перевязанные ниткой листы чистой бумаги, которые за мешок муксуна, специально заготовленного для строганины, отец выменял у почтаря Андрона, два химических карандаша и главные ценности — Библию и Молитвослов, вручённые ему как самому грамотному человеку третьего Мэтюжского наслега Колымского улуса приезжавшими из Якутска в прошлом году православными миссионерами. Подумав, не забыл ли чего, Василий подбежал к отцу, выбиравшему в коробе с обувью запасные унты для сына — что поновее да потеплее, и дёрнул его за рукав рубахи:
— Тятенька, а можно я возьму с собой «Охотника»? Уж больно люба мне эта фигура. Будет память о доме, о тебе с матушкой.
Тимофей накрыл своей большой натруженной ладонью вихрастую голову Василия и, ласково заглянув в его глаза, пробасил:
— А чего ж не взять-то, ежели нравится? Забирай, я на досуге себе ещё вырежу. Кость в запасе есть, для баловства хватит. Я же не на продажу эти безделушки творю, сам знаешь, а так, для души…
— Спаси тебя Бог, тятенька, — обрадовался Василий. Он аккуратно завернул в тряпицу любимую костяную фигурку охотника с луком в руках и уложил её на дно мешка.
Готовя какой ни наесть дорожный провиант, Аксинься с грустью посматривала на Василия, украдкой смахивая непрошенную слезу. Ей жалко было расставаться с Васьком, как она с материнской нежностью называла сына. Как-никак, а подмога стареющему отцу и по хозяйству, и на промыслах. Вон в прошлом году какую нельму сам выловил! Все только ахнули… Э-эх, да что там говорить, хороший хозяин вырос бы из Васька, настоящий якут. Да ничего не поделаешь, если даже кинээс, староста наслега, просит родителей отпустить парня на учёбу. Как знать, может оно и к лучшему. На всё воля Божия!
Слегка скрипнув, открылась дверь, впустив в тепло избы-юрты вместе с колючими клубами мороза высокого бородатого человека. Сдёрнув с головы меховую шапку и обжав рукой заиндевевшую бороду, человек почтительно поздоровался с хозяевами. Минуту постояв под строгим взглядом Тимофея, мелко перекрестился ему в угоду на икону Богородицы в «красном углу» и без приглашения сел на грубо сколоченный, но прочный табурет, почему-то всегда стоявший у порога.
— Ну что, малец, собрался в дорогу? — заговорил человек хрипловатым голосом, дружески пожимая руку подскочившего к нему Василия. — Я вот попрощаться с тобой пришёл. Свидимся ли когда ещё?
— Свидимся, дядя Серёжа. Конечно, свидимся! Я же только подучусь маленько, да снова домой вернусь.
— Как знать, Васька? Парень ты до грамоты хваткий, мне в удовольствие было заниматься с тобой. Наберёшься учёности, глядишь — большим человеком станешь, с умными людьми познаешься…
— Не доведи Господь! — недовольно пробурчал Тимофей. — Сам-то уж который год вымораживаешь свою учёность на Колыме. И сыну моему того же возжелать надумал? Ух, окаянная твоя душа! — взволнованный словами гостя Тимофей вплотную подошёл к нему. — Василий за образованием по духовной части едет. Ему и бумагу рекомендательную на этот счёт староста составил. Да ты же, поди, и выправлял её?
— Правильно, Тимофей Платоныч, рекомендательное письмо Василию в Якутское миссионерское училище мы со старостой написали. Это верно. Но духовное образование, как бы вам объяснить… Его недостаточно, чтобы в полной мере понять происходящие в нашем обществе изменения, стать активным участником…
Тимофей недолюбливал ссыльнопоселенца Сергея Плетнёва. Сознание бывшего студента одного из столичных университетов было безнадёжно отравлено революционными идеями. Даже пятилетняя ссылка на Колыму не подействовала на него отрезвляюще. Верой и правдой отслужив положенный срок Царю и Отечеству в 42-м Якутском пехотном полку, получив тяжёлое ранение под Плевной, Тимофей Оконешников не понимал политических бунтарей и относился к ним с нескрываемым презрением. «С жиру бесятся барчуки, — решительно обрывал он всякие разговоры о сочувствии ссыльным, которых, сменяя одного другим, приписывали к их наслегу на содержание. — Чего им не хватает за отцовскими спинами? Живи честно, да трудом на жизнь добывай — тогда всего будет в достатке». Сергея он терпел только за то, что тот обучал грамоте сына Василия. А к умению читать и писать безграмотный Тимофей относился с большим почтением.
— Замолчь, шельма! Тоже, нашёлся мне активист. Мало вас учит Колыма-то уму-разуму.
— Да не волнуйтесь вы так, Тимофей Потапыч. Это я ведь к слову. Василий сам разберётся, что к чему. Он парень толковый, — примирительно улыбнулся Плетнёв.
— Вот-вот, разберётся без твоей политики… Садись лучше за стол, сейчас обедать будем.
— С превеликим удовольствием, — подмигнул Василию сразу повеселевший Сергей. — Спасибо!
…Обоз, с которым Василий Оконешников отправился на учёбу в Якутск, ушёл на следующий день. Полторы тысячи вёрст — путь немалый. Мороз, пурга, волчьи стаи неотступно сопровождали колымчан, пробивавшихся через снежные заносы в известном лишь проводнику Ивачану, направлении. Как этот старый якут ориентировался в безбрежной, застывшей тайге — никто в обозе не ведал, полностью полагаясь на его опытность. Но добрались! Как-то на рассвете слух измученных, голодных, промёрзших до костей путников уловил благовест с колокольни Спасского монастыря, приглашающий жителей Якутска к утреннему богослужению.
— Слава Богу, православные! Конец нашим мучениям, — старший в обозе Григорий Свешников снял с головы песцовый малахай и размашисто перекрестился. Его примеру последовали остальные мужчины, а Василий встал на колени в снег и стал читать краткую благодарственную молитву, которую он выучил по подаренному ему якутскими миссионерами Молитвослову.
— Вставай, Васька, вставай! Ехать надо. В городе намолишься…
— Не мешай парню, — одёрнул нетерпеливого товарища Григорий Свешников. — Успеем, версты три осталось, не более.

2. Начало новой жизни

В Якутске Василий сразу направился в Спасский мужской монастырь, к наместнику которого и было у него рекомендательное письмо старшины родного наслега. Встретили в обители юного якута приветливо. Первым делом отвели в жарко натопленную баню. Василий долго и с удовольствием выгонял из себя берёзовым веником холод, который за долгий путь с Колымы до Якутска проник, казалось, в каждую клеточку его исхудавшего тела. Не старый ещё монах по имени Амвросий дал чистую рубаху и панталоны, сытно накормил Василия, потом налил в большую глиняную кружку горячего чая, заваренного какой-то душистой травой, и поставил на стол деревянные плошки с клюквенным вареньем и мёдом.
— Вкушай, родимый, не стесняйся, — заботливо подбадривал монах Василия. — Умаялся в дороге, оголодал… Вон ведь из какой дали пришёл в обитель Божию. Учиться, говоришь, есть желание? Это хорошо. У нас твоих ровесников много. Не заскучаешь. А сколько тебе годов, говоришь?
— С четырнадцати на пятнадцатый.
— О! В самый раз начинать грамоты набираться. Да ты, похоже, в ней уже разумеешь? Писать-считать научен?
— Как же, умею, — смущённо признался Василий, не желая показаться хвастливым.
Поблагодарив монаха за угощение, Василий вышел из-за стола и усердно помолился, чем очень обрадовал Амвросия.
— Молодец, родимый! Молодец! А теперь я отведу тебя в келию, где ты будешь жить со товарищами… И ложись отдыхать. Тебе надо хорошенько выспаться с дороги.
— А когда же меня запишут в училище? — озабоченно спросил Василий.
— Завтра и запишут. После утренней молитвы пойдём к отцу Стефану, он у нас главный по учёбе, у него и запишешься в училище.
— Отец Амвросий, а вы тоже учитель?
— Да, родимый. Я веду уроки истории христианства, а ещё несу послушание старшего воспитателя. За вашим братом присматриваю, чтобы не шалили лишнего, — улыбнулся монах. — А при нужде помогаю, чем могу. Так что, если будут какие вопросы — обращайся.
Учёба Василию давалась легко, преподаватели были им довольны. О его способностях и прилежании узнал владыка Мелетий (Якимов). Пригласив Василия после окончания училища к себе, он предложил ему место псаломщика в Вилюйском Николаевском соборе. Для юноши, только-только ступающему на путь служения людям и Богу, это было большой честью. А как обрадовался настоятель храма отец Иоанн Винокуров, давно испрашивавший у владыки помощника себе.
В Вилюйске Василий познакомился с мисс Кэт Марсден, приехавшей из Лондона в далёкую Якутию обустраивать лепрозорий — специальное поселение для больных проказой. Этой страшной болезнью в те годы страдали десятки местных жителей. В свободное от обследования больных время мисс Марсден охотно занималась с Василием изучением английского языка, к которому сразу полюбившийся ей смышленый псаломщик проявил редкое дарование. По её предложению владыка Мелетий направил Василия Оконешникова в Казань для продолжения учёбы в учительской семинарии и на миссионерских курсах при Казанской духовной академии.
— Будем ждать тебя, отрок, образованным священником, — напутствовал Василия владыка Мелетий. — Якуты добродушный, бесхитростный народ, не отрицающий нашу православную веру. Им только надо помочь, поддержать их духовное стремление. А пастырей у нас мало. Очень мало!
— Я обязательно вернусь, владыка, — Василий в пояс поклонился архиерею и подошёл под благословение.
Годы учёбы в Казани пролетели незаметно. Василий усиленно изучал не только богословскую науку, но и старался обрести как можно больше светских знаний, чтобы расширить свой кругозор, научиться отвечать на самые неожиданные вопросы. Кроме того, он продолжал совершенствовать свой английский язык, которым вскоре овладел в совершенстве. А ещё Василий усердствовал в переводе на якутский язык церковных книг, понимая, что на родном наречии их смысл быстрее дойдёт до сознания земляков.
Вернулся Василий в Якутск осенью 1898 года, двадцатипятилетним православным священником, окрепшим физически и духовно. Принявший к тому времени Якутскую и Вилюйскую кафедру епископ Никанор (Надеждин) охотно выполнил его просьбу о постриге в монашеское звание. Новонаречённый иеромонах Алексий получает послушание миссионерствовать в городской второклассной церковно-приходской школе. Как и в прежние годы, он продолжает заниматься переводом на якутский язык богослужебных и душеполезных книг, поддерживает письменную связь с родителями. Через три года отец Алексий заслужил свою первую священническую награду — набедренник. Видя воспитанность, ответственность и порядочность молодого священника, владыка Никанор назначает его директором церковно-приходской школы и возлагает одновременное исполнение обязанностей казначея Спасского монастыря и эконома архиерейского дома.
Доверие, уважение, почёт! Казалось бы, чего ещё желать? Служи людям и Богу, будь этим счастлив. Но нет, довольствоваться тёплым местечком было не по душе иеромонаху Алексию. Не такие они Оконешниковы! Узнав из газет, что Императорский военно-морской флот объявил о наборе священников, знающих английский язык, отец Алексий загорелся желанием попасть на корабль. Испросив у владыки Никанора позволение посетить родной наслег, он с первым купеческим обозом отправился на Колыму.
— Решил — так поезжай, — одобрил желание сына стать корабельным священником Тимофей. — Нелегко, конечно, будет, но ты, как я погляжу, лёгкой жизни не ищешь. Похвально, сынок! Это по-нашему. Храни тебя Господь! И нас с матерью не забывай…
— Васенька, да как же так? — запричитала Аксинья, бросившись на шею сына. — Мы моря отродясь не видали, а страху-то про него наслышаны. Мало ли кораблей ушло в его пучину… Может, передумаешь, голубь мой?
— Нет, матушка, передумывать не стану. А вот беспокоиться обо мне нет нужды. Все мы под Господом ходим, как Ему угодно, так и будет. А с нас грешных что взять? Сгинуть и на суше можно. Знать, где упадёшь, там бы соломку постелил. На всё воля Божия, матушка. Не печалься, не пропаду.

3. Верность священному долгу

В то же лето отец Алексий уехал из Якутска. С большим трудом добравшись до Петербурга, он подал прошение в Морское ведомство, прошёл положенные испытания и был зачислен корабельным священником в команду крейсера «Рюрик», входившего в состав отряда крейсеров эскадры Тихого океана. И снова в путь, через всю Россию — во Владивосток…
К месту службы отец Алексий прибыл в конце 1903 года. Познакомившись с экипажем крейсера, который принял его очень радушно, он как всегда усердно приступил к выполнению своих повседневных церковных обязанностей. Слухи о возможной войне с Японией оставались пока лишь слухами, которым особого внимания не придавал никто. Более того, и офицеры, и матросы были уверены в превосходстве русского флота над японцами и в разговорах между собой со смехом представляли, как они будут топить самураев, если только те посмеют объявить войну России.
Но случилось непредвиденное. В ночь на 27 января 1904 года без объявления войны восемь японских миноносцев атаковали эскадру русских кораблей в морской крепости Порт-Артуре. В результате два наших лучших броненосца «Цесаревич» и «Ретвизан», а вместе с ними бронепалубный крейсер «Паллада» получили серьёзные повреждения и вынуждены были встать на продолжительный ремонт. Командование флота приняло решение вывести оставшиеся корабли из Порт-Артура во Владивосток. Но неоднократные попытки сделать это к успеху не привели. Тогда из Владивостока на помощь погибающей эскадре поспешил отдельный отряд крейсеров «Россия», «Рюрик» и «Громобой». Но дойти до Порт-Артура им оказалось не суждено. На рассвете 14 августа 1904 года в Корейском заливе крейсера столкнулись с японской эскадрой, которая превосходила их и в численности, и скорости, и вооружении.

День 14 августа 1904 года занимался ясный, безветренный. Вахтенный офицер на крейсере «Рюрик» лейтенант Постельников привычно всматривался через бинокль в горизонт, как вдруг на северо-западе заметил четыре корабля. Они были очень далеко, и определить по флагам на мачтах их государственную принадлежность было невозможно.
— Может наши, а может японцы, — засомневался лейтенант, докладывая о замеченной эскадре командиру корабля капитану первого ранга Трусову.
— Поднимайте на всякий случай команду и прикажите поднять сигналы для «России» и «Громобоя», — распорядился капитан, не отнимая бинокля от глаз.
Не прошло и часа, как всем стало ясно, что наперерез крейсерам идёт японская эскадра. Уклониться от сражения уже было невозможно. На «России», «Рюрике» и «Громобое» затрубили боевые рожки, матросы быстро заняли свои места у орудий. Японцы приближались.
Вдруг с корабля «Идзума» раздался первый выстрел. Недолёт! Наши крейсера тут же ответили ураганным огнём. Завязался жаркий бой. Последним в колонне шёл «Рюрик», ему-то и доставалось больше других. Враг вцепился в могучий корабль мёртвой хваткой. Снаряды решетили его борта, разрывались на палубе, уничтожая всё вокруг, попадали даже в трюм. Появились первые убитые, то в одном, то в другом месте вспыхивали пожары. Но, несмотря ни на что, «Рюрик» и сам разил врага беспощадно. Это особенно раздражало японцев, и они направили на геройски сражавшийся корабль всю огневую мощь своей эскадры, решив, видимо, заставить его сдаться на милость победителю. Но не знал враг характер наших моряков, не представлял силу их духа, укрепляемую корабельным священником. Не обращая внимания на свист осколков рвущихся снарядов, перехватывающий дыхание едкий дым пожаров, отец Алексий помогал санитарам убирать с палубы раненых, утешал добрым словом умирающих… А то, высоко подняв над головой наперсный крест, неожиданно появлялся у орудий, одним своим видом вселяя в моряков бесстрашие и волю к победе.
— Батюшка!.. Батюшка!.. — метался по заваленной ранеными кают-компании обезумевший лейтенант Зенилов. Он стискивал руками пробитую осколком снаряда голову и страшно вращал невидящими, залитыми кровью глазами.
— Ваше благородие, успокойтесь, — пытался удержать лейтенанта на месте отец Алексий. — Да что же это за беда такая? Прилягте на диван, вам и полегчает…
Взрывной волной от разорвавшегося где-то совсем рядом снаряда отца Алексия отбросило к переборке. Сильно ударившись головой, он потерял сознание. Едва придя в себя, он сквозь адский шум не утихающего сражения услышал голос корабельного доктора:
— Батюшка, отец Алексий! Где вы запропастились? Бегите скорее сюда, командир умирает!
На корабле, давно уже потерявшем управление, происходило что-то ужасное. Окутанный паром из пробитых паропроводов, с разворочанными снарядами бортами, горящей палубой, тут и там изуродованными телами убитых и раненых, которых не успевали убирать измученные санитары, «Рюрик» из последнего оставшегося действующим орудия изредка отстреливался от наседавших японских крейсеров.
К пятому часу непрерывного, невиданного по стойкости и мужеству моряков «Рюрика» сражения место командира корабля по старшинству занял уже трижды раненый лейтенант Константин Петрович Иванов. Здраво оценив обстановку, он понял, что крейсер спасти не удастся. Оставалось два выхода из создавшегося положения: сдаться в плен японцам или затопить корабль. Но мог ли офицер Российского флота помыслить о сдаче на милость врагу? Конечно, нет!
Оставшимся в живых членам экипажа было приказано собраться на верхней палубе. Тяжело раненых вынесли из лазарета, кают-компании и других помещений, где им оказывалась медицинская помощь. Лейтенант Иванов объявил о своём решении затопить крейсер. Никто не возражал, наоборот, со всех сторон послышались слова поддержки и одобрения.
— Исповедаться бы перед смертью, батюшка, — сначала робко, а потом всё громче и громче стали раздаваться просьбы моряков.
Отец Алексий, тяжело раненый в руку, превозмогая боль начал общую исповедь. Среди крови и стонов это была страшная картина. Кто-то крестился, кто-то тянул к священнику руки, кто-то, не имея возможности двигаться, смотрел на него полными слёз глазами, уцелевшие от осколков матросы опустились на колени и молча слушали…
— Всем за борт! — срывающимся голосом выкрикнул лейтенант Иванов. — Спасайся, кто может! Открыть кингстоны!
Океанская вода хлынула в трюм и без того уже глубоко осевшего крейсера. Медленно и неотвратимо «Рюрик» стал погружаться в морскую пучину, всё выше задирая свою носовую часть. Привязывая друг друга к деревянным обломкам, матросы бросались за борт, стараясь подальше отплыть от тонущего корабля, чтобы не быть затянутыми под него. Кто был ещё в силах, поддерживали доски с ранеными.
Отец Алексий хотел до последнего момента вместе с командиром оставаться на корабле, но лейтенант Иванов, не слушая возражений бесстрашного священника, под рясой которого недаром была надета тельняшка как символ храбрости и стойкости души моряка, привязал его к обломку бруса и столкнул за борт. Сам лейтенант, подняв к развевающемуся на чудом уцелевшей мачте Андреевскому флагу сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!» последним оставил с честью ушедший от врага геройский крейсер «Рюрик».

4. Возвращение в Россию

Получив в том неравном бою серьёзные повреждения, крейсеры «Россия» и «Громобой» с трудом дошли до Владивостока, где были поставлены на продолжительный ремонт, а уцелевших моряков с крейсера «Рюрик» с большими почестями из уважения к их героизму, проявленному во время сражения, крейсер «Идзума» доставил в японский порт Сасебо. Это был плен, но не для всех. Согласно морским традициям, священников и врачей в плен не брали ни на море, ни на суше. Зная об этом, лейтенант Константин Петрович Иванов, оказавшийся в одном лагерном помещении с отцом Алексием, решил передать с ним в Санкт-Петербург докладную записку для Государя Императора о причинах поражения Владивостокского отдельного отряда крейсеров и гибели «Рюрика».
Воспользовавшись относительной свободой передвижения и благожелательным отношением японцев к пленным морякам, лейтенант сумел раздобыть чистую бумагу и карандаш. Написать записку много времени не потребовалось.
— Отец Алексий, у меня к вам будет большая просьба, — поздно вечером, когда все уже уснули, прошептал на ухо священнику Константин Петрович.
— Слушаю, ваше благородие, — охотно отозвался не спящий ещё священник. — Чем могу быть полезным для вас?
Поняв, что от него требуется, отец Алексий размотал повязку на раненой руке и спрятал под неё принесённые лейтенантом бумаги. Японцам и в голову не пришло, что вместе с корабельным священником они выпустили в Россию важные военные сведения, которые вскоре были переданы по назначению.
В Санкт-Петербурге иеромонаха Алексия (Оконешникова) встретили как героя. По ходатайству Синода Русской православной Церкви он торжественно был награждён золотым наперсным крестом на Георгиевской ленте, а Великий князь Константин Константинович и его сестра Великая княжна Ольга Константиновна рекомендовали отца Алексия в настоятели начавшего строиться в российской столице на Николаевской набережной Храма-на-Водах в память о моряках, погибших в Русско-японскую войну.
Казалось, всё в жизни отца Алексия складывается как нельзя лучше. Он честно служил Богу и людям, совершенно не замечая окружающих его славы и почёта. Но нашлись злые завистники, клеветники. Они всячески старались опорочить священника-героя, добившись, в конце концов, его отстранения от служения в Храме-на-Водах. По своему характеру отец Алексий никогда и ни с кем не ссорился. Он был умным, добросердечным человеком, умеющим спокойно прощать своих недругов, как заповедовал всем нам Иисус Христос. Уехав из Санкт-Петербурга в далёкий азиатский городок Зайсан, он стал священником войсковой церкви, чем и был очень доволен. К тому времени родители его умерли, из старых знакомых в Якутии никого не осталось, а потому и возвращаться туда он не решился. Последние годы жизни иеромонах Алексий (Оконешников) провёл в городе Томске, где преподавал Закон Божий в духовной семинарии.
Нередко погожими вечерами отец Алексий выходил к воротам своего небольшого домика на окраине города, садился на скамейку и вспоминал давно минувшие дни. А в ушах нет-нет, да и зазвучит щемящий душу напев известной всем морякам песни:

Плещут холодные волны,
Бьются о берег морской…
Носятся чайки над морем,
Крики их полны тоской…

Миру всему передайте,
Чайки, печальную весть:
В битве врагу не сдались мы,
Пали за русскую честь!

Вот и весь рассказ о славном якуте-герое — иеромонахе Алексии (Оконешникове). Остаётся только добавить, что место гибели крейсера «Рюрик» включено сегодня в число памятных мест славных побед и героической гибели кораблей русского и советского флотов. В точке с координатами 35°11' с. ш. и 130°8' в. д. все российские корабли в память доблестного боя 14 августа 1904 года отдают воинские почести, предусмотренные Корабельным Уставом.



ВЕЛИКАЯ И ЗАБЫТАЯ

Лето 1915 года подходило к концу. В Марфо-Мариинской обители, основанной в Москве Великой княгиней Елизаветой Фёдоровной, праздновали Преображение Господне. Покровский собор едва вместил всех желающих помолиться за торжественной литургией, которую отец Митрофан Сребрянский совершил в сослужении игумена Серафима, давнего друга и духовника Великой княгини. С клиросов возносилось под купол и тут же благостной, завораживающей волной возвращалось к молящимся ангельское песнопение, которым так славился главный обительский храм. Белые парчовые облачения священников придавали дополнительное величие праздничному богослужению.
Все прихожане в руках держали кузовки, корзины, узелки с яблоками, зная, что после службы отец Митрофан будет освящать плоды в честь Яблочного Спаса, пользующегося в народе особым почитанием, поскольку всегда приходится на день празднования Преображения Господня. Ведь именно в этот день православная Церковь торжественно исповедует и прославляет соединение Божества и человечества в лице Иисуса Христа. Своим Преображением Господь благоволил предохранить Учеников от уныния и возвёл их к высшему упованию среди бедствий, которые должны были постигнуть их в мирской жизни.
В трапезной обители был накрыт праздничный стол. Елизавета Фёдоровна, отец Митрофан и игумен Серафим, приехавший на несколько дней в Москву с фронта, вместе с крестовыми сёстрами с удовольствием отведали пирожков с яблочной начинкой, запивая их компотом, тоже яблочным. Как всегда неизменными в этот день были печёные яблоки. Крупные, слегка морщинистые, присыпанные сахарной пудрой, они так и просились в рот.
— А вот этого лакомства вы, отец Серафим, полагаю, ещё не пробовали, — улыбнулась Елизавета Фёдоровна и положила на тарелку игумена два кусочка воздушной яблочной пастилы, ловко подцепив их щипчиками из только что поставленного на стол большого овального блюда. — Белёвская пастила. Кушайте на здоровье!
— Благодарствуйте, Ваше Высочество. Немало наслышан о сей диковинке, но пробовать и впрямь не приходилось. Благодарствуйте…
Отец Серафим прожевал, щурясь от удовольствия, оба кусочка пастилы, запил компотом и вытер губы салфеткой.
— Вкусно, весьма вкусно. Ещё раз — благодарствуйте.
— Вот и слава Богу! Недаром даже и в Париже, и в Риме, и в Мадриде, не говоря уже о Москве и Петрограде, сей продукт идёт нарасхват. Молодец наш Амвросий Прохоров, — Елизавета Фёдоровна тоже положила в рот пластинку сладости. — И ведь какая забавная история приключилась с этим купцом. Мне её года три назад рассказал Великий князь Константин Константинович… Идёмте в мой кабинет, я и вам поведаю о том, — подождав, пока все крестовые сёстры закончили трапезу, Елизавета Фёдоровна с духовником и гостем встали из-за стола.
В просторном, светлом кабинете настоятельницы было свежо и привольно. Великая княгиня попросила келейницу Варвару принести самовар, который исстари на Руси неизменно сопровождал всякую дружескую беседу. Да и после съеденных за обедом сладостей всем хотелось пить.
— Ну и что же приключилось с купцом Прохоровым, Ваше Высочество? — напомнил игумен Серафим, усаживаясь на стул рядом с отцом Митрофаном. — Вы меня заинтриговали.
Из открытого окна доносилось ласковое дуновение ветерка, свободно проникающего сквозь лёгкие шторы. Отец Митрофан, давно знавший предание о происхождении белёвской пастилы, скрыл в бороде лукавую улыбку. Елизавета Фёдоровна опустилась в своё любимое деревянное, очень удобное кресло, придвинув его к столу, и тоже слегка улыбнулась.
— А история сия, отец Серафим, такова, — начала она, положив руки на подлокотники кресла. — В семье Прохоровых и по сей день бытует предание, что их дальний родственник возил из Белёва в строящийся Петербург лыко. За честность и усердие Пётр Первый наградил его весьма приличной суммой серебра. Сметливый мужик полученные деньги не пропил, не пустил по ветру, а удачно вложил в дело, купив на берегу Оки большой участок земли под яблоневый сад и застройку пакгаузов. Что дали ему товарные склады — неведомо, а вот тысяча антоновок через несколько лет сделала семью Прохоровых зажиточными купцами. Они сушили яблоки и возами поставляли их на весьма выгодных для себя условиях в русскую Армию. А самим Прохоровым уж очень полюбились печёные яблоки. Однажды их напекли столько, что сразу и не съешь. Да и передержали в печи к тому же. Выбросить Божий дар рука не поднялась, стали думать, как можно использовать получившуюся от недостмотра яблочную кашу. И что же? Кому-то из домочадцев пришла в голову мысль засыпать её сахаром, сдобрить взбитыми сливками, а потом подсушить. Бывший в то время главой семьи Амвросий Павлович Прохоров заинтересовался новшеством. Увлеклась им и его жена. Вместе с прислугой она перепробовала множество всяких рецептов и остановилась на том, что яблочную массу следует раскатать в пластины, высушить, а затем склеить их сырной массой. Вот так четверть века назад и получилась знаменитая белёвская пастила, которая в девяносто втором году на выставке садоводства в Петербурге была отмечена своей первой медалью. И Прохоровы прославились на весь мир, и древний город Белёв прославили. Воистину, нет худа без добра!
— Что здесь скажешь? На всё воля Божия, — развёл руками игумен Серафим, заправляя стакан кипятка душистой заваркой фамильного индийского чая.
— К слову добавить, у нас в полку служил корнет Кудашенко из Белёва, — подал голос отец Митрофан. — Добрый был воин и к тому же истовый прихожанин нашей полевой церкви. Он не раз нам рассказывал про свою знаменитую пастилу, обещал прислать попробовать после войны. Жалко, погиб в бою под Мукденом. Молодой совсем. Жалко…
— Однако я тоже близко знавал белёвцев, — со вздохом произнёс игумен Серафим. — Не ведаю только, остался ли в живых отец Григорий, коего прикомандировали к Покровской церкви в крепости Осовец.
— В крепости Осовец? — переспросила Елизавета Фёдоровна. — Так там же почти никого в живых не осталось. Сие было великое стояние перед врагом… Я читала в газетах. Не так ли, отец Митрофан?
— Да-да, матушка. Но нам ведь о героизме русских солдат в Осовце известно лишь из газет, а отец Серафим, верно, знает очевидные подробности обороны крепости.
— Знаю! Как не знать? Тяжело только говорить об этом.
— Расскажите, отец Серафим, будьте так добры…
— Хорошо, Ваше Высочество, расскажу. Из фронтовых сводок, поступавших в штаб нашего корпуса, мне многое было известно о том великом подвиге. Только сначала речь о Государе Николае Александровиче. Больно слышать, когда обвиняют Императора нашего в трусости и нерешительности. Неправедная молва! Доподлинно всем известно, что в сентябре прошлого года, следуя с фронта в Царское Село, Государь изволил посетить крепость Осовец. А ведь в этот день всего лишь в двенадцати верстах от фортов крепости шёл бой. Защитники Осовца только что геройски отбили очередной штурм немцев. И тут — Император! Никого не предупредив, собственной персоной… Комендант крепости генерал Шульман вначале растерялся, но, придя в себя, встретил Императора подобающе, хотя и весьма сильно волновался за его безопасность. Николай Александрович внимательно осмотрел крепость, побеседовал с солдатушками, что, безусловно, укрепило в них силу духа и решимость беззаветно служить Царю и Отечеству. В Покровской церкви, к коей и был прикомандирован мой знакомый батюшка из Белёва, Государь помолился перед образом святителя Николая Чудотворца, который самолично подарил этому храму в мирном 1897 году. Спросил отца Григория, не страшно ли ему при бомбардировке крепости. Так тот и ответил, мол, нет, Ваше Императорское Величество, не страшно, в затишье даже скучно становится. А вот когда немцы начинают стрелять, я в храм ухожу молиться. Господь и ограждает нас от убиения. Вот, господа, что значит вера в волю Божию! — игумен Серафим на минуту задумался.
— Это Осовец… А возьмите Сарыкамыш на Кавказе. Где Петроград, а где Сарыкамыш! Не всяк даже и слышал о сем граде, — поддержал разговор отец Митрофан. — Но ведь и там, на виду у врага, в канун боя появился Государь Император, воодушевив на праведный, неравный бой с турками наших солдатушек. И одолели неприятеля. Победили! Как только поворачивается у кого-то язык обвинять Николая Александровича в трусости и нерешительности. Не понимаю я этих людей. Не понимаю…
Елизавета Фёдоровна с интересом слушала добрые слова об обожаемом ею Ники. Она всегда радовалась его успехам в государственных делах, восхищалась его мужеством в ответственных ситуациях, благоговела перед его беззаветной преданностью России. Но вместе с тем и глубоко переживала за его не всегда правильные политические и кадровые решения, принимаемые под влиянием ближайшего окружения. Елизавета Фёдоровна всегда прямо и открыто выражала Императору своё мнение на этот счёт, заботясь о его репутации в обществе. К сожалению, её мнение зачастую оставалось без внимания.
— Согласен, отец Митрофан. Наш Государь, действительно, нередко появляется на боевых позициях в тот момент, когда это особенно необходимо. Храни Господь Николая Александровича! Ведь не его ли посещение крепости Осовец сделало её неприступной для немцев? Полгода ничего они не могли поделать с нею. И с воздуха бомбили, и свои «Большие Берты» использовали, восьмисоткилограммовый снаряд которых оставлял воронку до пятнадцати метров в диаметре и до пяти метров глубиной. Представляете?
— В газетах писали, что защитники крепости две этих «Берты» подбили. Это правда?
— Правда, отец Митрофан. Истинная правда! — игумен Серафим воодушевлялся всё больше. — Наши пушки Канэ не только вывели из строя этих монстров, но и подорвали немецкий склад боеприпасов. То-то было у них переполоху! Но нужен, нужен был немцам Осовец, за которым лежала прямая дорога на Белосток, Гродно, Минск… Осовец не обойдёшь — кругом непроходимые болота. И они не жалели ни живой силы, ни огня. А когда выбились из сил, решили, окаянные, уморить защитников крепости газом. Отравить несчастных, у которых и противогазов-то не было!
— Изверги! Просто изверги… Нелюди! — перекрестился отец Митрофан, а Елизавета Фёдоровна сокрушённо покачала головой.
— Но Господь не без милости, — продолжал игумен Серафим. — Когда немцы после газовой атаки бросили на последний штурм развалин крепости почитай семь тысяч пехотинцев, навстречу им из руин поднялось до шести десятков оставшихся в живых наших солдатушек. С изуродованными, обожжёнными ядом лицами, харкая кровью, в лохмотьях — поддерживая друг друга, они двинулись на врага… Ожившие мертвецы! Так потом в газетах и писали: в Осовце была предпринята атака мертвецов. И горемычные так испугали врагов, что те с дикими криками бросились от них врассыпную, побросав оружие. Рвали себя о колючую проволоку, падали в канавы и рвы, ломали руки и ноги… И ведь не сдалась крепость! Нет! Лишь только через несколько дней, по приказу Верховного командования наши герои оставили её развалины, забрав с собой всё сохранившееся оружие, боеприпасы, имущество. А что не возможно уже было вывезти — взорвали, засыпали землёй. Последним из стен умершей, но не сдавшейся врагу крепости вышел её комендант генерал-майор Николай Александрович Бржозовский. Вот всё, что мне ведомо о великом стоянии Осовца, — игумен Серафим расправил бороду и скрестил на груди руки. Наступила тишина, которую через некоторое время нарушил тихий голос Елизаветы Фёдоровны:
— Сей подвиг, полагаю, не будет забыт Россией, русским народом. Как права была Императрица Мария Фёдоровна, моя дражайшая Минни, когда назвала нынешнюю войну Великой. Воистину, Великая война, и велика она силой духа русского воинства. Нет, слава о нём переживёт века! Сие непременно должно свершиться. И никогда не померкнет в нашем народе память о Великой войне. Не так ли?
— Должно быть так, Ваше Высочество, — живо ответил игумен Серафим. — Должно быть так! Мыслимо ли забыть героев, в том числе и нашего, священнического сана? А ведь их тоже уже немало.
— Да-да! — быстро проговорил отец Митрофан. — Недавно в «Биржевых ведомостях» я прочитал о священнике Турукаевском. Отряд, к которому он был причислен, нёс в разгоревшемся бою большие потери. Того и гляди, совсем будет уничтожен. Тогда батюшка под огнём противника поднял крест и воскликнул: «У меня святой крест! Идите за ним, за святой силой его». И бросился в сторону врага. Солдаты — за ним. Спаслись, слава Богу, отбили вражескую атаку. После боя командир говорит ему, мол, вы спасли людей, батюшка, благодарствуйте! А он отвечает: «Не я, сила креста святая спасла воинов». Вот ведь как бывает на войне… И таких Турукаевских сотни, ты прав, отец Серафим!
Долго продолжалась беседа в кабинете Елизаветы Фёдоровны. Вспоминали, делились мыслями, рассуждали. Но разговор так или иначе непременно сводился к одному — русского солдата, в каком бы чине и звании он ни был представлен, сломить врагу невозможно. А посему и память о судьбах героев Великой войны должна жить в сердцах наших людей вечно.

…Должна была, да померкла! Забыла Россия своих героев! Вымели большевистские идеологи из памяти целых пяти поколений имена героев тех далёких лет, их славные победы, бесчисленные примеры их мужества, неколебимого, впитанного с молоком матерей патриотизма. По мнению новых правителей и их приспешников места подвигу в Царской Армии быть не могло. И только сегодня, через сто лет, стало приходить к нам осознание неправедности забвения беспримерного подвига русского солдата в годы Первой мировой войны 1914—1918 годов. Только сегодня!
Да, под действием вероломной большевистской пропаганды в последние годы войны русская Армия во многом сдала свои позиции. Она была частично деморализована, солдаты и офицеры оказались в растерянности, потеряв чёткий ориентир в своих действиях. Но знаменитый Брусиловский прорыв, не упомянуть о котором, хотя бы вскользь, не смогли даже авторы советских учебников по истории, показал, что сила духа русского солдата далеко не сломлена, она способна ещё вершить чудеса мужества и героизма.
Великая война не была для России бессмысленной, позорной и проигранной. Такой итог ей был предписан главарём большевиков Ульяновым-Лениным, настоявшем на подписании именно нравственно позорного и политически преступного Брест-Литовского мирного соглашения. Патриарх Тихон в марте 1918 года резко осудил принятый документ, категорически заявив, что «…отторгаются от нас целые области, населённые православным народом, и отдаются на волю чужого по вере врага… Мир, отдающий наш народ и русскую землю в тяжкую кабалу, — такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения». Вот позиция истинного патриота России!
Но, что свершилось, то свершилось. Вспять колесо истории не повернуть. Пусть прежние суждения о Великой войне останутся на совести тех, кому они принадлежат. Сегодня важно лишь восстановить историческую правду для нынешнего и будущих поколений нашего Отечества. Бог даст, придёт время её торжества!



БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЕ

Дверь КПП исправительно-трудовой колонии № 259/14 громко хлопнула, отскочила и ещё раз попыталась обратить на себя внимание только что вышедшего через неё человека. Но человек не услышал этих хлопков, хотя остановился тут же, рядом, лишь спустившись по трём бетонным ступеням на засыпанную мелким гравием землю. Сентябрьское полуденное солнце приветливо коснулось его свежевыбритого лица с прихотливо оставленной щёткой побитых сединой смоляных усов. Высокий, худощавый, десять лет назад, наверное, даже красивый, он сохранил военную выправку, хотя тяжесть поваленного за минувшие годы леса заметно чувствовали его широкие плечи. Дверь снова громко хлопнула, и на этот раз человек невольно обернулся на звук.
— Сергей Петрович, как же так? Даже не зашли попрощаться, — запыхавшаяся молодая женщина в белом медицинском халате остановилась в шаге от удивлённого её появлением человека. В руках — объёмистый пакет с каким-то ярким рисунком. Не броско большие и очень выразительные серые глаза были наполнены не столько укоризной, сколько затаившейся нежностью, даже любовью. — А я вам приготовила вот,.. — женщина нерешительно протянула человеку пакет, — в дорогу. Вы же сейчас уезжаете?
Человек уловил в голосе женщины теплившуюся надежду на отрицательный ответ или хотя бы неуверенность в желании уезжать тотчас. Сердце его сжалось от вдруг нахлынувшей волны безотчётной радости, как всякий раз, когда он встречал на зоне эту славную фельдшерицу. Встречи были нечастыми — если радикулит прихватит или привязавшаяся в последние годы к желудку язва даст о себе знать. Но всякий раз во время таких вынужденных встреч бывший военный моряк Сергей Петрович Рогов замечал особое отношение к себе со стороны Марии Васильевны Крайновой, которая заведовала лагерным лазаретом — «больничкой». Вначале он не придавал этому значения, но вскоре понял, что Мария неравнодушна к нему. Как человек волевой, закалённый морем и судьбой, он решил не давать почвы для развития этого опасного чувства у женщины, которая ему тоже симпатизировала, но которой он уже ничего не мог дать для счастливой жизни. «Она молодая, красивая, а что я? Разжалованный капраз, зэк, больной человек без имени и положения, отработанный шлак… Зачем я ей? — не раз начинал размышлять Рогов после очередного возвращения в барак из «больнички». — Я не вправе ответить ей взаимностью. Нет, нет и ещё раз — нет! Если даже и полюбила — переживёт. Это всё-таки легче, чем держать меня камнем на своей шее. Любовь погубит нас обоих, а я не хочу, чтобы кто-то ещё погиб по моей вине. С меня хватит! Хватить тридцати девяти душ, загубленных морской пучиной, и вот уже десять лет неотступно следующих за мной. Я сойду с ума, случить ещё одна беда…»
— Мария Васильевна…Машенька, ну, зачем же всё это? Мы с вами вчера распрощались. Спасибо за одежду. Мне больше ничего не надо… Что в этом пакете? Сухой паёк? Ну, что же, не откажусь, — Рогов старался как можно мягче, с улыбкой остановить порыв влюблённой женщины. — Большущее вам спасибо. Как только определюсь с пристанищем, сразу вам напишу. Хорошо?
— Плохо, Серёженька, плохо! — Мария впервые так назвала Рогова. Она подскочила к нему и, вскинув руки на его плечи, крепко поцеловала. — Останься, Серёженька! Я прошу тебя — останься! Я люблю тебя, сухаря… Люблю!
Рогов попытался отстранить от себя Марию, но она так крепко вцепилась в его куртку, что освободиться, не причинив женщине боли, было невозможно. Чтобы успокоить её, он свободной от чемоданчика с вещами и пакета с продуктами рукой несколько раз провёл по мягким, рассыпавшимся каштановым волосам, легонько похлопал по плечу…
— Маша, Мария Васильевна, нельзя же так. Успокойтесь, пожалуйста. Я вас тоже успел полюбить как первостатейного доктора, просто как милого, доброго человека. Вы увлеклись, Машенька. Это пройдёт. А меня ждёт семья… Сыну теперь уже пятнадцать лет… Целый парнище!
— Какая семья, Серёженька? — Мария отпрянула от Рогова и пристально посмотрела на него заплаканными глазами. — За столько-то лет ни одного письма! И сын… Он же… Ты сам знаешь… Его нет, давно нет, Серёженька. Прости меня, но это правда. Ты врёшь себе. И мне тоже… Тебе будет плохо без меня, я знаю. Я приеду… Серёженька, я найду тебя! — не оборачиваясь, Мария скрылась за дверью КПП. В руках Рогова остался её шарф, который она сдёрнула с шеи, вытирая слёзы. Он помогал ей успокоиться и не успел вернуть эту голубую полоску шёлка.
Поздно вечером того же дня Сергей Петрович Рогов попутками добрался до Екатеринбурга и взял билет на ближайший московский поезд. Устроившись на верхней боковой полке плацкартного вагона, он долго не мог уснуть, и только под утро забылся чуткой, тревожной дрёмой, так и не сумев пока до конца осознать, что он теперь не зэк № 185, а вольный человек.
Когда Рогов открыл глаза, шторки на окнах были подняты, и в вагон сочился ещё несмелый утренний свет. Колёса вагона продолжали мерно отсчитывать стыки рельсов между Екатеринбургом и Москвой. Запахло свежими огурцами и жареным мясом, откуда-то потянуло давно забытым ароматом растворимого кофе: пассажиры готовились к завтраку. Раздразнённый аппетит напомнил Сергею Петровичу, что он вторые сутки ничего не ел. Посмотрел вниз — полка под ним была свободной, значит, подняв из неё столик, можно было спокойно перекусить. Привычным пружинистым движением, как при побудке в бараке, Рогов скинул своё жилистое и хорошо отдохнувшее тело на пол вагона. Поздоровался с попутчиками в большом купе-отсеке напротив. Умылся, привёл себя в порядок, отрыл столик, посидел несколько минут, с любопытством глядя в окно и, наконец, достал пакет, который передала ему Мария. Пахнуло домашней умиротворённостью, сотворённой незримыми женскими руками.
Пакет был заполнен свёртками и свёрточками со всевозможной снедью. Две бутылки пива «Седой Урал» дополняли и без того богатый дорожный набор. На дне пакета лежала предусмотрительно завёрнутая в газету книга. С детства страстный охотник до чтения, Рогов бережно открыл её. Это была пьеса Островского «Без вины виноватые». Хорошо знакомое название всё-таки не позволило Сергею Петровичу восстановить в памяти содержание пьесы. Забыв о еде, стал бегло просматривать книгу, чтобы вспомнить хотя бы главных действующих лиц. Вдруг между страниц он обнаружил вдвое свёрнутый листок из школьной тетради в клеточку. Развернул, и в руки выпала небольшая цветная фотография, с которой на него смотрела смеющаяся Мария с мальчиком лет шести на руках. На листке крупными буквами было написано всего четыре слова: «Серёженька, вот моя правда!», а под жирной чертой — адрес Марии.
Рогов долго всматривался в фотографию, настолько долго, что лицо Марии куда-то исчезло, а вместо него ясно проступил миловидный облик белокурой молодой женщины — Настёны, как любил он называть жену, Анастасию Игоревну Рогову. И на руках у неё тоже был мальчик, с рождения не держащуюся головку которого нежно подпирала материнская рука… Стряхнув мимолётное наваждение, Сергей Петрович перевернув фотографию: «Дорогому моему моряку, капитану первого ранга С. П. Рогову на добрую память о Марии Крайновой» было выведено каллиграфическим подчерком. А ещё в раскрытой книге лежал не сразу обративший на себя внимание Рогова тщательно свёрнутый конвертом листок из всё той же школьной тетради. Сергей Петрович машинально вскрыл его… и к горлу подступил непрошенный комок, сразу пересохло во рту: на столик высыпались купюры разного достоинства — пятьсот рублей…
Пересадка в Москве на поезд до Мурманска заняла почти целый день. Рогов спустился в метро и, доехав до станции «Охотный ряд», решил побродить около Кремля. В мавзолей не хотелось — пасмурность осеннего дня и без того не располагала к приподнятости настроения. Прошёлся по Васильевскому спуску до Кремлёвской набережной, полюбовался великолепием храма Василия Блаженного, неспешно пересёк Красную площадь, остановился перед Казанским собором. Хотел войти, но не решился — со школьной скамьи вбитый в сознание стержень атеизма всё ещё был крепок, хотя с некоторых пор ещё на зоне Рогова временами охватывало с трудом одолеваемое желание войти в лагерную церквушку, лес на сруб которой готовила его бригада, упасть на колени перед иконами и долго-долго не вставать в покаянной молитве. Миновав Воскресенские ворота, вновь в нерешительности постоял перед Иверской часовней… Вечный огонь в Александровском саду всколыхнул память. Перед глазами поплыли страшные предсмертные мгновения экипажа вверенной ему подводной лодки. Рогов машинально сунул руку в карман, где обычно лежал у него комок носового платка, но вместо него извлёк голубой шарф Марии… Не стесняясь толпившихся вокруг людей, Сергей Петрович приложил его к глазам.
Мурманск встретил Рогова такой же хмурой, как и в Москве, погодой. Вдобавок было ветрено и дождливо. Но как нельзя кстати оправдала себя народная мудрость, что нет худа без добра: именно в этот день отчаливал теплоход до Островного. Это официальное гражданское название родного гарнизона Рогов категорически не воспринимал, как и большинство моряков Гремихи.
Дорожа каждой копейкой, Рогов удовольствовался местом в каюте на нижней палубе. «Пятнадцать часов — не срок, тем более, в ночь. Пересплю, какая разница где…» Поднявшись на борт теплохода, Сергей Петрович полной грудью вдохнул знакомый морской воздух, улыбнулся. Пристально, оценивающе огляделся. С удовлетворением отметил, что «Клавдия Еланская» выглядела вполне прилично, несмотря на свой преклонный возраст. Было время, теплоход исправно трудился в Баренцевом и Белом морях, ничего не стоило для него дойти до берегов Земли Франца-Иосифа, доставить туристов на Соловецкие острова, а шахтёров — на Шпицберген. С годами «Клавдия Еланская» притомилась, и когда Рогов ещё служил в Гремихе, уже тогда её оставили обслуживать только побережье Кольского полуострова. И на том спасибо старушке!
Как снаружи, так и внутри теплоход радовал глаз пассажира. Рогов быстро нашёл номер своей каюты, с каким-то внутренним трепетом открыл дверь. Чисто. Уютно. Лёгкий запах дезодоранта после недавно проведённой приборки. Никого. Рогов занял место у иллюминатора, но ложиться не стал. Он с удовольствием расслабился, вытянул ноги и, подсунув под спину подушку, прикрыл глаза. Дорожная усталость вскоре взяла своё. Незаметно для себя Сергей Петрович задремал. Когда он очнулся, теплоход уже шёл, ровно, чуть заметно покачиваясь. Рядом кто-то громко кашлянул, явно намеренно. В мягком электрическом свете Рогов разглядел мужчину примерно его возраста, может быть немного постарше. Добродушная улыбка во всё скуластое, обветренное лицо, светящиеся радостью широко расставленные карие глаза. В пелене дремоты Сергей Петрович не сразу узнал сидящего напротив его попутчика. А тот, увидев, что Рогов проснулся, не выдержал:
— Петрович… Ну, здравствуй! Не узнаёшь?
Сон как рукой сняло. Оба мужчины одновременно вскочили на ноги и молча, крепко обнялись.
— Сашка, ты ли это? Ну, как здесь не поверишь, что Бог есть? Вот это да! Вот так встреча! Сашка, дорогой, как я рад видеть тебя! Сашка…Ты ли это?
— Так точно, товарищ командир. Капитан третьего ранга в запасе и бывший замполит Покровский в полном вашем распоряжении!
От души рассмеялись. Ночь без сна, но ни слова о причине и тяготах десяти минувших лет разлуки.
…Как всегда, а особенно осенней порой, Иоканьга, а это всё одно — Островной-Гремиха встретила пассажиров теплохода хмурым туманным утром с неизменной сырой взвесью в воздухе. И конечно, ветром. Сильный, напористый, он дует здесь всегда. По мнению ученых, причиной тому является столкновение у мыса Святой Нос тёплого подводного течения Баренцева моря и холодного — Белого моря. Так оно или нет, но острословы назвали эти места Страной летающих собак. Не согласиться с ними трудно.
На автобусе быстро добрались до дома, где жил Александр Ильич Покровский с женой Ольгой Фёдоровной. Или доживали вместе с Гремихой, как он сам с горькой усмешкой заявил другу. В этом же доме была и квартира Рогова. Они вместе получали ордера, вместе праздновали новоселье, переходя с весёлой гурьбой сослуживцев от одного стола к другому. Но что стало с домом? Обшарпанные стены, многие окна тройного остекления почему-то выбиты и заделаны первым, подвернувшимся под руку, материалом… Рогов невольно остановился, не веря своим глазам.
— Пошли, Петрович… Чего остолбенел, — Покровский взял Сергея Петровича под руку и потянул в подъезд. — Пошли, и не то увидишь… А сейчас с дороги — за стол! Посидим… Мы ведь ни о чём с тобой ещё толком и не поговорили. А Ольга-то моя как обрадуется! Пошли, пошли…
Удручающее впечатление от заброшенности дома рассеяло добродушие и искренняя радость жены Покровского. На звонок Ольга Фёдоровна привычно открыла дверь. Ничего не подозревая, она спокойно впустила мужа с двумя внушительными сумками мурманских покупок… И тут на пороге появился Рогов. Испуганно отпрянув, Ольга Фёдоровна впилась глазами в приветливо улыбающегося ей человека. Изумлённая женщина всплеснула руками и не сумела сдержать слёз.
— Серёжа! Живой!
— Как видите, Ольга Фёдоровна, — бодрящим голосом ответил Рогов и наклонился, чтобы поцеловать застывшую в оцепенении «капитаншу» как в обиходе он когда-то называл жену своего замполита.
Оправившись от неожиданности встречи, Ольга Фёдоровна взяла дорогого гостя в оборот.
— Раздевайся, Серёжа, проходи…Не поверишь, как я рада за тебя! Вернулся… Живой… Вот тапочки Шурины, надевай… Пол у нас холодный. А ему я носки сейчас тёплые дам. Шура, где ты запропастился? Помоги Сергею…
Покровский поспешно вышел из кухни, куда он занёс сумки с покупками.
— Кому здесь помощь нужна? Тебе что ли, дорогуша? Петровичу? Так он не барышня, сам управится со своей одёжкой, — Александр Ильич тоже не скрывал радости встречи с Роговым. — Иди, Петрович, умойся, да проходи в комнату. Сейчас сообразим чего-нибудь на скорую руку.
В комнате, отделённой от спальни в белый цвет выкрашенной дверью, не было ничего лишнего. Пока хозяева хлопотали на кухне, Рогов спокойно осмотрелся, подошёл к каждому находившемуся в комнате предмету, зачем-то всякий раз поглаживая их рукой. С удивлением и неожиданно охватившим его благоговением обратил внимание на икону святителя Николая — небесного покровителя моряков. Остановился перед фотографией молодого моряка в лейтенантских погонах, висевшей в овальной рамке над диваном. Стоял долго, думая о чём-то…
— Это Вовка, — раздался голос Покровского, аккуратно поставившего на стол большой, расписанный под хохлому, поднос с закусками. — Помнишь его?
— Как не помнить… Где он теперь?
— У нас здесь, в Гаджиево служит. Уже старлей!
— Молодец! Счастливые вы с капитаншей.
— Пока грех жаловаться. А если бы ещё Гремиху нашу не пустили по миру, тогда вообще — полная чаша. Ну, да ладно! Давай-ка, Петрович, присаживайся к столу. Соловья баснями не кормят…
— Присесть-то я присяду, и с удовольствием, заметь. Только вот где же Ольга Фёдоровна?
— Я здесь, Серёжа, — услышав Сергея Петровича, ответила из кухни Покровская и, как всегда проворно, несмотря на возрастную полноту, вошла в комнату. — Вы тут без меня разбирайтесь. У вас свои разговоры, мужские. А я пока вам ещё чего-нибудь сварганю. Так что давай, Шура, ухаживай за нашим гостеньком. Приятного аппетита!
— …Да что вспоминать, Саша, — Рогов придавил в пепельнице сгоревшую до фильтра сигарету и снова закурил. — Ты же помнишь, как мы с тобой доказывали командиру дивизии, что лодка к походу не готова. Ну, и что? Им, главное, надо было всё быстрее, быстрее… Доложить, отрапортовать, язычком лизнуть, где надо и у кого надо. Тебя отстранили от боевой службы, объявив чуть ли не психопатом и не понимающим политические задачи командования, а меня пинками вытолкнули в океан с перетасованным за две недели до начала плавания экипажем. Шесть мичманов заменили матросами… Экономисты хреновы! Вместо тебя прислали дуболома штабного, совершенно не знающего ни экипажа, ни матчасти. С такой вот командой я и отдал швартовы. Приказ — есть приказ… И ведь чувствовал, Саша, нутром чувствовал, что быть беде. Одно только утешало: от судьбы не уйдёшь. Оно и верно, такова, видать, наша с тобой судьба — оказаться без вины виноватыми.
Помолчали. Покровский ещё раз наполнил рюмки. Рогов непрерывно курил, его смуглое лицо было хмурым, желваки над слегка порозовевшими скулами непрерывно ходили от тягостных воспоминаний, но впервые за десять лет ему вдруг захотелось сполна излить свою душу. Тем более, что перед ним сидел старый верный товарищ.
— Ведь что обидно… Больше месяца ситуация была штатная. Без проблем всплывали по ночам, погружались на заданные глубины, проводили скоростные манёвры, отследили три цели. Связь с берегом оставалась устойчивой. Я уж успокоился, только замполит раздражал своей бестолковостью. И вдруг — на тебе… — Сергей Петрович слегка пристукнул по столешнице кулаком. — В тот день я уже приготовился передать вахту старпому, как из кормового отсека сообщили о возгорании в рубке гидроакустиков. Сразу объявляю аварийную тревогу. Из дверей рубки валит густой дым. Что делать? Сам знаешь, главное — не допустить паники. Вызываю замполита, а он, сволота, уже спит. Плюнул, отдал команду на всплытие. Наши ребята из первого экипажа не растерялись: включили ВПЛ, огонь сбили, но сильное задымление не позволяло находиться в центральном посту. Приказал всем бывшим рядом офицерам выйти на мостик через рубочный люк.
— А как же связь с личным составом?
— Никак! Глотка моя поддерживала связь. Но не это самое страшное. Только мы всплыли под перископ, перепуганный Вася Назаренко сообщил, что от короткого замыкания кабеля в седьмом отсеке вспыхнули баллоны регенерации. А ведь это кислород! От поднявшейся температуры прорвало маслопровод системы смазки турбогенераторов… Я понял, что ещё несколько минут и откажет вся энергосистема. Но реакторы! Их нужно срочно погасить. Как сейчас вижу наших управленцев, — Рогов надолго замолчал, подперев голову рукой с горящей сигаретой.
— Успокойся, Петрович. Представляю я эту картину, чего уж там… И знаю, сгорели. Говорили, шестеро их было…
— Шестеро, — Сергей Петрович повлажневшими глазами посмотрел на друга. — И ведь добровольно пошли с Засохиным глушить эту адову машину. Успели… С ними как-то удалось установить связь, до конца я их слышал и они меня. А чем поможешь? Всё кричали: «Жарко, жарко нам, братишки!» Потом замолчали…
— Ну, а седьмой отсек. Там-то что было?
— Когда всплыли, все силы бросили на седьмой отсек. Никто уже не обращал внимание, что лодка фактически полумёртвая — без хода, без электричества, без связи. Лишь бы удержать её на плаву в бушующем крупной волной океане. Огонь к этому времени разыгрался ещё больше. Раскалилась переборка с восьмым отсеком. Один за другим стали погибать люди от угарного газа и ожогов. Спасатели, кого находили, стаскивали в надстройку, прикрывая одеялами. Задохнулись радисты, они оставались на месте, пока не получили подтверждение с базы. А твой преемник, паскуда, вместо того, чтобы помогать мне работать с людьми, бросился спасать свои манатки. Так с саквояжем в руках и притащили его в надстройку. Не дна бы ему ни покрышки!.. Господи, прости меня грешного, что о покойнике так отзываюсь. У тебя, Саша, чай есть? — неожиданно спросил Рогов. — Покрепче только да погорячей.
— А я о чае-то и не позаботился, Петрович. Не озадачил свою дорогушу. Думал, водочкой обойдёмся, — рассмеялся Покровский, желая разрядить напряжённую атмосферу воспоминаний. — Но это не вопрос с нынешней техникой. Пять минут подождёшь?
— Десять лет ждал, а пять минут как-нибудь переживу, — хотя и через силу, но тоже улыбнулся Сергей Петрович. — Тогда уж дослушай, прорвало меня что-то сегодня…
— Вот и хорошо, что прорвало. Столько лет всё в себе держал. Твоя-то Настасья как уехала с этим каплеем… уж, и позабыл его фамилию, я сразу понял, каково тебе будет за проволокой. Ты хотя бы мои-то письма получал?
— Получал, спасибо вам с Иваном. Живой он, нет? Последние два года от него не было ни одной весточки.
— Умер твой старпом, Петрович. Как раз два года назад и схоронили мы его. Когда у нас началась здесь заваруха с сокращениями да выводом плавсостава, Иван сильно переживал. А сердчишко-то после вашей аварии у него серьёзно пошаливало. Вот и не выдержало. Земля ему пухом. О!.. Закипел наш самовар. Сейчас заварю. Покрепче, говоришь?
— Покрепче, Саша, покрепче. У нас на зоне одна отрада была — чай крутой да горячий. За день наломасаешься в тайге, так чаёк в придачу к заработанной пайке — ах, как хорошо.
— Чифирил что ли?
— Нет, мне посылки с чаем никто не присылал, а перед охранниками за свои же копейки унижаться не по мне.
— Но где-то же и ты брал заварку, — не унимался Покровский, расставляя на столе чашки и лукаво поглядывая на Сергея Петровича.
— Мир не без добрых людей, Саша, — ушёл от ответа Рогов. — Ну-ка, попробуем твой продукт…
Чай получился хороший, ароматный. У запасливой Ольги Фёдоровны оказалось чудесное варенье из морошки и клюквы, а пышные, присыпанные сахарной пудрой булочки, которые она успела напечь, пока друзья разговаривали, были настоящим приветом из детства.
— На чём я остановился? — Рогов допил вторую чашку и с удовольствием откинулся на спинку стула.
— Петрович, а надо ли продолжать? — Покровский, умиротворённый тоже двумя чашками чая, вопросительно посмотрел в глаза другу. — И без того на душе тяжело. Давай пройдёмся по Гремихе — ахнешь. Ни один гарнизон подводников на Северном флоте не пострадал так сильно от проклятущей горбачёвской «перестройки» и всего последующего бардака, как Островной. Ладно, из тебя сделали без вины виноватого, назначили крайним за халатность начальства. Но чем Гремиха-то провинилась? Ведь ты же знаешь — от одного её упоминания у забугорных адмиралом задницы потели. И как надругались, как надругались над нашим гарнизоном супостаты! — Покровский сокрушённо покачал головой. — А на лодке, Петрович, ты всё сделал, что от тебя зависело. И сделал грамотно, как надо. Никто из спасшихся тогда ребят тебя никогда ни в чём не упрекал. Старпома своего ты сам в суде слышал, жалко только, судьи не вняли его свидетельствам… Выполняли установку сверху, чего уж там говорить. Так что, давай-ка лучше пройдёмся по нашему ветерку. Не забыл, как он у нас буянит? Утром на пирсе почувствовал его приветствие?
Рогов задумался о чём-то, потом резко поднялся на ноги. В комнату вошла Ольга Фёдоровна, удивлённо вскинула брови:
— Куда это вы собрались по такой н`епогоди? Не сидится вам в тепле. Сергей, надеюсь, ночевать ты у нас будешь?
— Если позволите, Ольга Фёдоровна, — с улыбкой ответил Рогов, всегда с большим уважением относившийся к этой настоящей, верной жене моряка.
— Ради Бога, ради Бога! Мы с Шурой будем только рады.
— На том тогда и порешим. Спасибо за угощение. Булочки были превосходные, об остальном я уже и не говорю. Ну, что, Саша, пошли, пройдёмся по нашей Гремихе-горемыхе. Только сначала давай заглянем в мою квартиру. Сам понимаешь…
— Конечно, заглянем. Она в целости и сохранности. Мы с Ольгой приглядываем за ней. Наська когда сбегала со своим хахалем, — Покровский не скрывал пренебрежительного отношения к бывшей жене друга, — оставила нам ключ… Вот он, забери.
Сергей Петрович бережно зажал в руке холодную пластинку металла, способную вернуть его в прошлое. Подхватив свой чемоданчик, он молча вышел на лестничную площадку. Следом поспешил Покровский. Поднялись на четвёртый этаж. Дверь квартиры Роговых была цела, только прикрывавший её коричневый дерматин, набитый сразу после новоселья умелыми руками Сергея Петровича, покрылся пылью. Короткий, не поддающийся никакой смазки скрип. Небольшая прихожая, выводящая в детскую, гостиную и кухню. Приторный, застоявшийся воздух. Кругом плотный серый слой пыли, по углам, на стенах — жирная, обвисшая паутина. Окна целые. Мебель не тронута: жена ничего не взяла с собой. Прошли в спальню. Кровать, прикрытая газетами, туалетный столик. На нём — почти выцветшая фотография в застеклённой изящной рамке, собственноручно сделанной и подаренной Рогову в день рождения погибшим десять лет назад мичманом Пигаловым. Под пылью едва просматривались счастливо улыбающиеся морской офицер и симпатичная, с белокурыми волнистыми волосами до плеч молодая женщина. Шкаф с повседневным и парадным обмундированием, чёрным гражданским костюмом, несколько рубашек, фуражка с окантованным золочёными ветвями козырьком на верхней полке… Женского не было ничего. «Хорошо, что тряпьё своё забрала, — мелькнуло в голове Рогова. — Духу своего продажного не оставила». Взгляд его снова упал на фотографию. Сергей Петрович взял её в руки, сдул пыль и, держа перед собой, вернулся в гостиную. Поставив рамку на стол, заваленный каким-то барахлом, он сел, жестом пригласил Покровского на стул, стоящий по другую сторону стола.
— Саша, а где она похоронила Костюшку?
От неожиданно раздавшегося после долгого, тягостного молчания глухого голоса в пустой квартире Покровскому стало не по себе. Он не посмел посмотреть в глаза другу, боясь увидеть в них безысходное отчаяние. Сосредоточенно вычерчивая пальцем на пыльной крышке стола какие-то фигуры, Александр Ильич тихо ответил:
— Недели через две как тебя забрали, она увезла Костика в Мурманск. То ли на лечение она там его оставила, то ли сдала в дом инвалидов — точно не знаю. А потом был слух, что мальчонка умер. Самой её в это время в Гремихе уже не было…
Рогов уронил голову на руки, и снова в квартире зависла холодящая душу тишина. Вдруг он выпрямился на стуле, как-то нехорошо улыбнулся, сверкнув глазами в сторону стоящей перед ним фотографии.
— Что же ты натворила, сука! Ведь я тебя любил! — хриплый, натужный вопль, вырвавшийся из сильного мужского горла заставил Покровского вздрогнуть. Он не успел произнести и слова в утешение другу, как по полу брызгами разлетелось стекло злобно брошенной рамки.
В порыве вспыхнувшего бешенства Рогов подскочил к выпавшей фотографии и с остервенением стал затаптывать её ногами. Не успокоившись, поднял, ещё раз посмотрел и мгновенно порвал на мелкие куски, разлетевшиеся по комнате. Тяжело дыша, Сергей Петрович вернулся на место, до хруста в суставах сжал пальцы в кулак и так ударил им по столу, что часть разбросанных по нему вещей упала на пол. Взглянув на Покровского всё ещё нервно блестящими глазами, почти шёпотом проговорил:
— Вот теперь, Саша, всё… Ты иди к себе. Скажи Ольге Фёдоровне, чтобы не ждала меня ночевать. Я останусь здесь… Дома… А по Гремихе завтра пройдёмся. Тяжело мне, Саша. Не обижайся…
Покровский не нашёлся, что сказать и тихо прикрыл за собой дверь. Оставшись один, Сергей Петрович подошёл к окну, закурил. Вечерело. Заклинившая створка не захотела открыться. Через протёртую ладонью дугу на забитом пылью стекле его взору открылась ещё больше сдавившая сердце картина. Покровский был прав — Гремиха умирала. Могли ли когда-нибудь они, молодые, наполненные светлой гордостью за свой могучий гарнизон моряки, предположить, что всего через несколько лет их прославленную Гремиху постигнет такая горькая участь. За что это постыдное унижение? За что? Десять лет Рогов задавался этим проклятым вопросом, и снова — он, и снова без ответа… Гремиху превратили в морской могильник, а оставшихся ей верными моряков зачислили в похоронное бюро Северного флота. За что? Вокруг клокочет жизнь — на воде и под водой, на земле и в небе, а Гремиха довольствуется лишь воспоминаниями о прежней, тоже наполненной радостью надежд и счастьем жизни.
Рогов не замечал скупо катившихся по его впалым щекам слёз. Он всё смотрел и смотрел в окно ничего невидящими глазами, и лишь его острый слух улавливал надрывный плач бакланов, приносимый с моря не стихающими порывами ветра…

Утром следующего дня Покровский поднялся на четвёртый этаж. Слегка толкнул дверь в квартиру Рогова, оказавшуюся незапертой. Её знакомый скрип насторожил. Войдя в коридор, Александр Ильич громко окликнул друга. Тишина. Уже не на шутку испугавшись, он быстро прошёл в гостиную. Никого. Комната прибрана, на столе рамка с фотографией и синий шёлковый шарф. Бросился к двери в спальню, но перед самым его носом она вдруг открылась. Покровский замер: ему навстречу в парадном мундире с пятью полосками наградных планок на груди, в форменной фуражке вышел улыбающийся капитан первого ранга Рогов.
— Ну, ты даёшь, Петрович, — сглотнул волнение Покровский. — Так и заикой сделать можно. — Отошёл, с гордостью посмотрел на друга. — Хорош капраз! Ничего не скажешь… Молодчина!
— Имею право, Саша. Ведь суд не лишил меня ни звания, ни наград. Так что пошли, пройдёмся по гарнизону. Умирать, так с музыкой!
— Брось глупости языком молоть, командир. Нам с тобой ещё жить да жить… Твой? — Покровский кивнул головой в сторону вставленной в разбитую накануне рамку фотографию молодой женщины с мальчиком на руках.
— Бог даст, будет мой, Саша! У меня сейчас вся надежда на Бога. Жалко, что раньше я не верил в Него… Тогда, может быть, и с лодкой нашей не случилось бы беды. Впрочем, что теперь об этом рассуждать? Одно, пожалуй, только и скажешь: «На всё воля Божия»…



РОДНАЯ КРОВЬ

Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:
Вместо свадеб — разлуки и дым!..
Б. Окуджава


Май струился над городом ароматом цветущих аллей и заливистым птичьим перекликом. Старшие Воронцовы неторопливо допивали вечерний чай, когда Андрей — студент четвёртого курса журфака, а за ним его сестра Катя — десятиклассница специализированной технико-экономической школы шумно вбежали в столовую. В руках Андрея — городской еженедельник «Карусель».
— Народ, слушай и не моргай! — Андрей открыл газету на заложенной пальцем странице и громко прочитал: «Житель города Аугсбурга Пауль Шнейдер разыскивает Марию Воронцову, около 1925-26 г. р. в годы войны работавшую в лазарете лагеря №138 для интернированных немцев. Если кому известно о судьбе М. Воронцовой, просим сообщить в областной мемориальный центр «Память» или напрямую связаться с господином Шнейдером», — Андрей прихлопнул по газете рукой и добавил: — Даны телефоны, номера двух мобильников и логин скайпа… Всё, как у людей!
— Бабуля, это ты? — Катя подскочила к сидящей за столом Марии Васильевне и обняла её за шею. — Ты знакома с этим господином… Шнейдером?
Наступила неловкая тишина. Павел Сергеевич — сын Воронцовой и его жена — Ирина Валентиновна удивлённо переглянулись. Сама Мария Васильевна грузно облокотилась на стол и начала нервно крутить на блюдце чашку с недопитым чаем.
— Этого не может быть, детки мои… Не может быть! — Мария Васильевна откинулась на спинку стула. — Это, верно, однофамилец Пауля. У немцев бывают однофамильцы?.. Андрюша, дай мне, пожалуйста, газету… Катенька, а ты сбегай, золотце, в мою спальню за очками…
Прочитав объявление, Мария Васильевна вернула газету внуку и как-то враз сникла. Никто не решался обратиться к ней с расспросами, и только Андрей, взглянув на часы, уже серьёзно, по-деловому заявил:
— Не будем гадать. Я сейчас же позвоню и договорюсь о сеансе связи по скайпу. Всё станет ясно… Так ведь, пап?
Павел Сергеевич не возражал. Он встал из-за стола, поблагодарив жену и мать за чаепитие, и вместе с сыном вышел из столовой. Не прошло и пятнадцати минут как они вернулись — радостные и возбуждённые. Сеанс связи должен был начаться через полтора часа.
Заинтригованная предстоящим событием, семья Воронцовых собралась в комнате Андрея. Марию Васильевну — нарядную, с подправленной укладкой от природы волнистых волос, усадили на стул перед компьютером. Она недоверчиво, заметно волнуясь, стала смотреть на экран, пока Андрей устанавливал связь с её таинственным визави. Павел Сергеевич стоял рядом и с интересом наблюдал за манипуляциями сына, тоже нетерпеливо ожидая их конечного результата. Ирина Валентиновна с Катей сели с краю стола так, чтобы им хорошо был виден монитор. Наконец, Андрей радостно воскликнул:
— Бабуля, ты готова? Смотри! Сейчас, сейчас… Вот, смотри…
Сначала на экране появился какой-то молодой человек. Он молча улыбнулся и скрылся. Тут же в зону видимости его камеры вошёл седовласый импозантный мужчина в сером костюме с «бабочкой» на светлой рубашке. Он уверенно сел перед компьютером и несколько минут всматривался в видимое им изображение Марии Васильевны. И вот его лицо озарила улыбка… Вот он протянул руку к монитору… Вот протянул вторую… Горький вздох… Улыбка слетела, оставив вместо себя плотно сжатые подрагивающие губы… Вот из нагрудного кармана пиджака он медленно вынул платок и обеими руками приложил его к глазам. За его спиной снова появился молодой человек и что-то тихо сказал ему на ухо. Мужчина отнял платок от глаз, не скрывая больше катившиеся по впалым, чисто выбритым щекам слёзы. Мария Васильевна замерла. Побледнев, она не отрываясь смотрела на экран. Видно было, что внутренне она порывалась что-то сказать, но не могла. Мужчина тоже молча смотрел на неё и плакал.
— Павлик, это ты? — незнакомым, с хрипотцой, но наполненным непередаваемой нежностью и теплотой голосом спросила Мария Васильевна.
— Я-я, фрау Марусиа! Машенька… Это я, Пауль Шнейдер… Паулик я! Майне Марусичка… Гутен абенд, майне либе!..
— Павлик, это ты?.. — Мария Васильевна покачнулась, и Павел Сергеевич с Андреем едва успели подхватить её, потерявшую сознание.
— Извините, господин Шнейдер. Бабушке плохо… Обморок, — крикнул Андрей в микрофон. — Мы попозже выйдем с вами на связь. Извините, — отключив скайп, он помог отцу перенести Марию Васильевну на диван.
Ирина Валентиновна быстро достала из аптечки в шкафу флакон с нашатырём и осторожно поднесла смоченный им комок ваты к лицу Марии Васильевны. Едкий запах аммиака подействовал быстро.
— Ну, что ж вы так, мама. Перепугали нас, — улыбнулась Ирина Валентиновна, поправляя подушку под головой свекрови. — Полежите, вам нельзя волноваться.
— Спасибо, Ирочка… Посиди со мной, не уходи. А вы что стоите, — уже веселее спросила Мария Васильевна притихших сына и внуков. Садитесь… Уж коли так судьба повернула, мне больше скрывать нечего…
Мария Васильевна прикрыла глаза, собираясь с силами перед непростой для неё исповедью. Из далёкого прошлого всплыли, казалось, уже забытые лица людей, сквозь толщу минувшего многолетия прорезались их голоса:
«…Побойся Бога, доченька! Отец погиб, Володечка, брат твой, погиб… Сколько наших мужиков они извели! А ты нашла забаву — с фашистом шашни водить… Срамно людям в глаза глядеть».
«…За аморальное поведение, за предательство светлой памяти защитников нашей великой Родины, памяти наших славных воинов-земляков предлагаю исключить Марию Воронцову из рядов Ленинского комсомола».
«…Гражданка Воронцова, если вы немедленно не прекратите свои амурные отношения с интернированным из фашистской Германии Паулем Шнейдером нам придётся разговаривать с вами уже не здесь и в ином тоне».
«…Нет, вы только погляньте-ка, бабоньки! Машка-то Воронцова немчурёнка на свет пустила. Ха-ха-ха! Ну, вылитый Пашка Шнейдер».
«…Не переживай, Мария. Отцом мальца можешь записать меня… Вместе пойдём его регистрировать. Ты… Да кому какое дело? Ты только скажи…»
«…К сожалению, гражданка Воронцова, фельдшером в нашу больницу я вас принять не могу. Как выяснилось, вы забыли отметить в своей биографии факт любовной связи с интернированным немцем, что является очевидным свидетельством вашей неблагонадёжности, а теперь вдобавок и лживости характера. Разве можно вам доверить жизнь советского человека? Так что поищите работу за пределами нашего учреждения… Впрочем, вчера открылась вакансия санитарки морга. Если желаете, я возражать не стану».
— …Единственный человек, который меня ни разу не унизил упрёками за Пауля, который всячески старался защитить моё человеческое достоинство, который поддержал меня после твоего рождения, Паша, был Сергей Николаевич Лукьянов, наш начальник лазарета, военврач второго ранга, — Мария Васильевна промокнула кончиком платка глаза. — Он был инвалидом, без одной ноги… При орденах! Не долго пожил, горемычный. В сорок девятом, скоротечная чахотка… Вот он в твоих метриках отцом и записан.
— А немец что? Выходит, он папу и не видел? — тихо спросил Андрей, не шевелясь, с широко раскрытыми глазами слушавший бабушку.
— Павлика увезли от нас в сорок седьмом… Как он не хотел уезжать, вы бы только знали! Сердцу не прикажешь, мы любили друг друга… Он был красивым, добрым. Пригнали их партию летом сорок пятого, а поздней осенью он сломал ключицу. Поскользнулся под дождём, когда на себе тащил каменную плиту в карьере. Вот так получилось… В лазарете мы и познакомились. Ему тогда шёл двадцать первый год, а мне было девятнадцать. Он немного говорил по-русски. Павлик ни в чём не был виноват… Он никого не убивал, — Мария Васильевна снова всхлипнула, но сдержалась. — У себя в Германии он служил журналистом какой-то газеты и попал в облаву. Привезли в Советский Союз восстанавливать разрушенное хозяйство. Интернированными таких называли. Да, всё одно — пленные… И ведь надо же — в розыск меня объявил, через столько-то лет!..
— Давайте пить чай! Ещё раз! — Ирине Валентиновне хотелось отвлечь свекровь от тяжёлых воспоминаний.
— Какой чай, Ира? — Павел Сергеевич поддержал жену в её намерении возобновить застолье. — Доставай фужеры… Шампанское на стол!
…В конце лета по приглашению семьи Воронцовых Пауль Шнейдер приехал к ним в гости. Его сопровождал племянник — Ганс Рафес, тот самый молодой человек, который первым улыбнулся Марии Васильевне во время ставшего теперь для всех памятным сеанса связи через Интернет. Ганс сразу понравился Андрею, и они подружились. А у Кати при взгляде на высокого смуглого баварца, совсем не похожего на знакомых по книгам и фильмам голубоглазых блондинов, что-то так неожиданно и так сильно ёкнуло в груди, что она не на шутку испугалась.
Но трепет встречи двух любящих, а оттого и не постаревших за шесть с лишним десятков лет сердец, словами передать невозможно. Это надо было видеть… Не передать словами и то чувство, которое вдруг охватило Павла Сергеевича, когда он привёз родителей на место, где располагался лагерь для интернированных немцев, где зародился он сам — плод искренней, светлой, оказавшейся неподвластной ни времени, ни расстояниям любви русской санитарки и немецкого журналиста.
…Они втроём стояли у машины перед бескрайним полем наливающейся пшеницы. Казалось, ничто здесь уже не могло напомнить им о прошлом… Но Господь свидетель, что именно это поле вдруг заставило их сердца ударить в унисон, наполнив жилы родной горячей кровью.



ВСТРЕЧА НА ПЕРЕПУТЬЕ

НОВЕЛЛА

1.
Матвей Лукич Рябов проснулся рано и увлечённо наблюдал как махонькая комнатка, отведённая ему в квартире дочери, постепенно наполняется утренним светом. Третий год он был прикован к постели коварным инсультом, но не роптал, не проклинал Жизнь, научившую его стойко переносить все тяготы и невзгоды. Напротив, Матвей Лукич радовался Жизни, принимая каждый дарованный ею новый день страданий за глоток очистительной влаги для своей безмерно грешной души.
Всем сердцем любя Жизнь, Матвей Лукич как искренно верующий православный человек никогда не забывал о смерти. Он не звал её, не искал. Но ему навсегда запомнилось ещё в молодости вычитанное у преподобного Антония Великого утверждение, что «как телу, когда совершенно разовьется во чреве, необходимо родиться, так и душе, когда она достигнет положенного Богом предела, необходимо выйти из тела». Просто и понятно! И вот этого, отведённого ему предела, Матвей Лукич с интересом ждал, а последнее время даже жаждал его наступления. Силы с каждым днём оставляли его, и он уже никому, ничем не мог быть полезен. Человеку, никогда не знавшему покоя, без остатка отдававшему себя Жизни, окружающим его людям, трудно было смириться с этим. Но в то же время Матвей Лукич непривычно явственно ощущал в себе что-то такое, чего не сможет уничтожить смерть плоти и Жизнь не оставит его даже без тела. Это успокаивало и бодрило.
Матвей Лукич чувствовал, что скоро умрёт, и неожиданно для себя осознал, что побаивается этого. Нет, то был не животный страх, обуревающий многих людей при одной только мысли о смерти, о возможной потере своего земного благоденствия. Матвей Лукич боялся совсем иного, куда более важного. Страшила неизбежность Праведного Суда, на котором будет дана оценка всем его земным деяниям. Много их было, этих деяний. Жизнь щедро одаривала Матвея Лукича и радостями, и бедами. Радоваться он особенно не умел, а вот каждую беду принимал за испытание Божие и старался праведно выдерживать его. Вот только насколько праведно ему это удавалось?

2.
В квартире никого: у всех свои заботы. Тишина. Но Жизнь не может допустить абсолютного беззвучия, и Матвей Лукич, пусть с трудом, но всё-таки улавливал мерный ход больших настенных часов, много лет назад подаренных ему на день рождения бывшими студентами. Утро незаметно уступило место пригожему весеннему дню, привычно заглянувшему в окно игривым солнечным зайчиком. Матвей Лукич медленно приподнял ему навстречу непослушную, иссохшую руку. Зайчик охотно устроился на ладони, и Матвей Лукич перевёл на него всё своё внимание. Он улыбался, прикрывая в блаженстве глаза, и слегка шевелил пальцами, пытаясь ощутить плоть своего лучезарного гостя. Забавно: зайчик сидит на ладони, Матвей Лукич видит его, чувствует его животворящее тепло, готов заговорить с ним, но пальцы ничего не находят — пустота, воздушная золотинка, обман…
Вдруг лёгкая волна прохлады опахнула лицо задремавшего Матвея Лукича. Так бывает всегда, когда в его комнату кто-то входит. Посмотрел — дверь закрыта. Но постороннее присутствие очевидно. Интуитивно понял: пришла.
— Никак ты, Безносая, пожаловала? Не прячься, чего уж там. Сама надумала или Бог послал?
Воздух чуть дрогнул, и у кровати появилась она — в белом балахоне, дышащая холодом, но совсем-совсем не страшная, даже потерянная какая-то.
— Разве я сама решилась бы придти? Я ведь не погибель твоя сатаной засланная. По Божиему попущению пришла отпустить твою душу на небеса. Пора, Лукич, ничего не поделаешь. Свою меру любования с Жизнью ты сполна исчерпал. Пора…
— Ну, пора — так пора. Ты только не обижайся, что Безносой назвал. Сама ведь знаешь — все тебя на этом свете так кличут.
— Знаю, знаю… Я уж привыкла!
— Сказать честно, я тебя со дня на день поджидал… Да поставь косу-то в угол, не топчись, садись, где место найдёшь. Потолкуем перед дорогой. Говоришь, ты не погибель моя? А вы что, не сродни друг дружке? На фронте, помню…
— Как можно, Лукич! Учёный человек, столько лет прожил, две войны прошёл, каких ужасов только не насмотрелся, а такой вопрос задаёшь. Чего вспомнил — на фронте! Да разве Божие дело — война? Подумай-ка своей профессорской головой. Сатанинская это забава, Лукич. Как есть — сатанинская. Человек на человека — это же безумие! И на войне не умирают — погибают на ней! Души, прежде всего, погибают неприкаянные. Вот ведь горе-то какое… А возьми себя. Кто ты есть сейчас? Не взыщи за прямоту, но я вижу в тебе лишь остаток страдающей человеческой плоти. Зато душа у тебя живая! Мне же, Смертушке твоей, не дозволено даже прикоснуться к ней. Плоть я заберу, а душа переживёт её смертный час и вознесётся к Богу, на Праведный Суд.
— Вот это как раз и страшит меня…
— Хорошо, что страшит! Правильно! Не меня бояться надо, а Суда Господнего. Успокаивать не стану, однако, сказать по своему разумению — скажу: грехов на тебе висит немало, но ты достойно искупал их добродетельностью своей и по сей час продолжаешь искупать страданиями плоти. Знаю, Лукич, сатана вокруг тебя смолоду кружился. И ведь знал, что ты крещённый, а всё одно — кружился! Нарочно, назло Богу… Нет человека, к которому он не лез бы душу, и от тебя ни на шаг не отступал. Не мытьём, так катаньем старался упечь твою душеньку в своё проклятое гнездовье. Бог свидетель — не поддался ты ему, он и отступился вроде. Только нет-нет, да и накинет исподтишка на твою шею грешок-другой. А напролом не решался, уж больно корёжило его от Иисусовой молитвы, которую ты не забывал творить иногда.
— Откуда знаешь? Действительно, было такое. Бабушка покойница ещё в детстве научила меня этой спасительной молитве. А всего-то проговоришь: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя!» — и как за каменной стеной. И пулями, и осколками решетило на войне, чуть было в плен не попал, а вот на тебе — жив остался…
— То-то же! А сколько раз ты лицом к лицу с погибелью своей встречался — вон, посмотри да вспомни. Финнов вспомни, фашистов… Ишь, железки-то твои как сверкают. Сосчитать — собьёшься, и ведь это всё ваши встречи. И каждая из них сатане — досада да унижение, тебе же — радость да слава… Я всё знаю! Ведь моё дело из века в век за всяким творением Господним присматривать со стороны до поры до времени. И тебя я из виду не упускала, так что не удивляйся — я знаю всё.

3.
Выйдя из забытья, Матвей Лукич перевёл взгляд на полку старого книжного шкафа, где под тёмным киотом с иконой Богородицы внук Женька к прошлогоднему Дню Победы соорудил аккуратную витринку с его боевыми наградами. На вопрос: «Зачем?» ответил: «Так надо, дед!» и поцеловал Матвея Лукича в солоновато-влажную щёку.
И снова безмятежная полудрёма…
— А знаешь ли ты, Безносая, что о славе-то тогда наш брат меньше всего думал. За Россию дрались мы, за веру православную, за родных своих, за любовь… Враг, бывало, прёт лавиной, а у меня перед глазами рощица берёзовая, что у нас за околицей росла. Светлая такая, весёлая. Мы в неё на Троицу всей деревней сходились праздновать… Вытоптали фашисты танками её… Давлю на гашетку, поливаю гадов пулемётным огнём за берёзки те белоствольные, а мне уже видятся выжженные луга заливные вдоль речки Угорки. Какие были луга! Настоящее русское раздолье — цветь ромашковая с колокольчиковой просинью. Залюбуешься! Трава ласковая, мягкая… И за каждую травинку — на гашетку! За каждую ромашку — на гашетку! Стою в окопе, гильз по щиколотку, а я всё бью их, гадов, бью, бью — аж скулы сводит от напряга… Вдруг торкнуло меня в грудь чем-то тупым и потемнело в глазах. А в голове ни с того ни с сего стихотворение Некрасова всплыло, со школы запомнившееся:

…Средь лицемерных наших дел
И всякой пошлости и прозы
Одни я в мире подсмотрел
Святые, искренние слезы —
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей,
Погибших на кровавой ниве,
Как не поднять плакучей иве
Своих поникнувших ветвей…

Я снова к пулемёту тянусь, за слёзы материнские, за страданья сиротские отплатить, а рука в пустоте шарит… Очнулся — госпиталь. Когда вернулся в часть, объявили, что я вроде как здорово помог выполнению боевой задачи. К награде представили. Тогда я первый орден Славы получил. Потом ещё, ещё награждали… Да суета всё это, Безносая, и говорить не хочется. Главное — мы победили! Понимаешь? Мы победили — Красная Армия, Советский Союз! Нынешняя молодёжь уж и не знает такого государства. А это была сила, мощь необоримая, которая и свернула шею фашизму, будь он неладен.

4.
Много лет читая лекции в университете на кафедре истории, Матвей Лукич никогда не стремился иллюстрировать их эпизодами из своей фронтовой биографии. Он считал, что картинки, пусть самые красочные, самые душещипательные, вызывающие ненависть к врагу и сочувствие родному воинству рано или поздно всё равно поблекнут в памяти студентов, будут вытеснены другими, более близкими им по времени и мироощущению событиями. Поэтому в завершение своего курса Матвей Лукич обычно спрашивал молодёжь, что заставляет их помнить о Родине, какие чувства они испытывают, слыша слова «Россия», «Отечество»?
Чего ему только не выговаривали студенты в конце восьмидесятых — начале девяностых годов прошлого века! Не понимая разницы между цивилизованной демократией и подпущенным в нашу страну её суррогатом в виде вседозволенности, безнравственности, чудовищного эгоизма, бескультурья, денежного фетишизма и прочих деградационных инструментариев, они без стеснения, прямо в глаза Матвею Лукичу, глумились над Россией как только могли, в безумном азарте стараясь превзойти друг друга.
И тогда старый фронтовик, едва сдерживая обиду за них же самих, молодых и способных, лишь безнаказанно, целенаправленно растлеваемых опытными совратителями, предлагал им проделать простой опыт. «В нашем городе много православных храмов, — как всегда спокойно и уверенно говорил Матвей Лукич аудитории. — Выберите время, и однажды, погожим воскресным утром подойдите к любому из них. Поднимите голову, взгляните на золочёные или голубеющие за лёгкой дымкой высоты купола. Всмотритесь в кресты, венчающие их… И дождитесь, когда вашего слуха коснётся стройный перезвон колоколов. Не спешите уходить, вслушайтесь! Вот он плывёт, плывёт над вами… То спустится ниже, то снова взметнётся вверх, как невидимая сказочная птица, радующаяся вашему и только вашему присутствию. Что, дрогнуло сердечко? Стало уютнее и теплее? Если да, то вы — дома. И дом этот зовётся Россией. Не допустите его поругания и разрушения. Это родительский дом! А что может быть дороже единственного на земле вместилища беззаветной материнской любви? Что? Кто ответит?»
Аудитория молчала, угрюмо, насторожённо, испытующе всматриваясь в стоящего перед ней седовласого профессора с массивной выкладкой орденских планок на груди. И через некоторое время многие студенты приходили на семинары профессора Рябова с просыпающимся, пусть пока робко, подспудно, но всё-таки явно просыпающимся самосознанием, чувством собственного достоинства и гордости от неразрывной связи с Россией.

5.
— Да что там говорить, Лукич? Вспоминай не вспоминай, а государства твоего, что Советским Союзом называлось, давно уже нет, тебя вот-вот не будет, да и про войну вашу Отечественную разве что в книжках останется…
— Ты это брось, Безносая, не наводи на грех — я с тобой ссориться не хочу. Государства того нет, ты права. Но мы-то сражались за Отечество, за Россию-матушку… А она была, есть и будет! Нравится это кому или нет. Страна наша Богом хранимая. Россия — оплот православия. Потому-то мы и непобедимы! Слабо сатане с Господом Богом тягаться. Уж на что Сталин был безбожником, а ведь не запретил в сорок первом году облететь вокруг Москвы на самолёте с Тихвинской иконой Божией Матери на борту. И устояла Москва! Позже своё заступничество Богородица проявила и по отношению к Ленинграду, Киеву, Сталинграду… Произволением Божиим выстояла Россия! Выстояла и победила антихристову силу. Каково? Но все ли тогда поняли, что в своём многовековом отступничестве от Бога человечество дошло до таких пределов, когда оно должно или покаяться и обратиться к Богу, или окончательно погибнуть от собственного безумия. Вот о чём надо знать и помнить молодым! А что меня, друзей моих фронтовых забудут — это не самое страшное. Главное, чтобы они знали уроки истиной истории и делали из них правильные выводы. Именно правильные, поскольку как только не пытаются сегодня перекраивать историю минувшей войны в угоду врагам России, нагло принижая её заслуги в победе над фашизмом. С этим нельзя мириться, а потому надо знать всю правду о великих испытаниях, выпавших на долю нашего Отечества и дорожить памятью поколений, отстоявших имя и честь многострадальной, по сей день терзаемой неурядицами да распрями России. А ещё…
— Ну, если по правде, Лукич, то вспомни и ваших союзников — англичан, французов, американцев… Без них-то одолели бы вы Гитлера?
— А ты сомневаешься? Говоришь, что всё видела, всё знаешь. Тогда скажи, в каком году наши союзнички открыли Второй фронт?
— Летом сорок четвёртого…
— То-то и оно, что летом сорок четвёртого, на исходе войны! Поняли, что победа за нами, вот и подсуетились. Техникой, провиантом, горючим, боеприпасами помогали, никто не отрицает. Но без этого, на худой конец, мы бы обошлись. Нужна была боевая помощь — огнём, живой силой, а вот её-то в самые тяжёлые для нас времена и не было. «Тащи, русский Ваня, всё на себе, — посмеивались они со стороны, — а победный пирог делить мы поспеем!» Уж если кто и помог нам бить фашистов в Прибалтике, так это французские лётчики истребительного полка «Нормандия-Неман». А в общем-то… Чужими руками всегда сподручнее жар загребать.
— Сдаётся мне, что союзники ваши вас же и боялись. Идеи вашей навязчивой, сатанинской боялись. И как могли, старались, чтобы она не одурманила всю Европу. Не согласен?
— С этим, Безносая, трудно не согласиться. Сегодня снова в поте лица кто-то пытается найти очередную заумную национальную идею для России. Чудаки! Зачем её искать, когда она лежит у всех на виду? Затоптанная, осмеянная, преданная и проданная, но по-прежнему святая, такая же святая, как у всех уважающих себя народов, проживающих на нашей бренной Земле. Это любовь к Отчизне! Огради её от поругания, омой покаянными слезами, подними на щит… И не надо нам больше никаких идей! Вот поэтому, Безносая, умирая, я хочу верить, что наши потомки будут любить Россию — Родину свою. Любить крепко и беззаветно, как можно любить только мать. Любить её такой, какая она есть, не смаковать хулой, изрыгаемой на неё недругами, помеченными Богом каиновой печатью. Пусть тешутся кликуши — на чужой роток не накинешь платок. Отечество, как и родителей, не выбирают. Отечество не предают, не унижают, не корят, не выискивают в нём изъяны, а оберегают его от скорбей и напастей умом своим, а если надо, то и силой по Божиему благословению. Ради этого всё можно было стерпеть от Жизни, понять и простить её крутой характер. Всем сердцем простить. Ведь Жизнь — это счастье. А если ещё с Богом в душе — так вдвойне счастье! И как приятно чувствовать рядом её присутствие, ощущать свою надобность порождённому ею миру. Жизнь хороша! Прекрасна Жизнь! Жаль только, чересчур тороплива. Не всем своим премудростям научить меня успела. А так, всё — слава Богу!
— Не тужи о Жизни, Лукич. Ты не без пользы погостил на белом свете…
— Я и не тужу. Слышала ведь: «Слава Богу за всё!» И, как сказал древний летописец в «Слове о полку Игореве»:

Слава всем, кто не жалея сил,
За христьян полки поганых бил!
Здрав будь, князь, и вся дружина здрава!
Слава князям и дружине слава!

…Матвей Лукич очнулся от забытья и с удовольствием, с откуда-то взявшейся силой потянулся. Прислушавшись к знакомым шагам за дверью вернувшейся с работы дочери, глубоко вздохнул, чему-то простодушно улыбнувшись. И надо же случиться, в это самое время с утра игравший на стене солнечный зайчик, превратившийся уже в отблеск последнего закатного луча, неожиданно метнулся на стекло киота и выхватил светом бутафорского серебра оклада иконы святой лик Богородицы. Потом, как будто испугавшись, отскочил к витринке с наградами и они от его прикосновения вдруг все разом ярко вспыхнули. Да так ярко, что Матвей Лукич невольно плотно закрыл глаза и облегчённо, полной грудью выдохнул всю тяжесть своих девяти десятков лет.